Единственная

      Мысли. Мысли. Мысли. Они жужжат, словно рой разъяренных пчел. Заполняют голову так, что, кажется, она вот-вот взорвется, а ее содержимое живописным шедевром абстракционизма окажется на стенах. Я смотрю в окно, но даже не осознаю, что за ним – прекрасный сад. Несколько месяцев я вообще живу, как в тумане, словно мое тело — марионетка, подчиняющаяся моей воле, но не испытывающая при этом ничего. Я отчетливо помню все, каждый миг своей жизни в этот период: праздник Алессандры, грандиозный скандал, разыгравшийся четко по сценарию. Помню Рафаэла, всю дорогу до дома молчащего, а по возвращении — плачущего, как мальчишка, но далеко не как мальчишка мешающего слезы с виски. Я была рядом, старалась утешить, почти искренне: на него и впрямь было жалко смотреть — и до последнего надеялась, что принесенная мамой настойка не понадобится. Но Рафаэл изо всех сил держал себя в руках, даже спрашивал, стоит ли ему продолжать — пришлось все же прибегнуть к крайним мерам. После он потерял всякую адекватность, но даже в состоянии бреда и галлюцинаций так и не смог ничего сделать, заснув ближе к рассвету. Наутро пришлось играть новую роль: роль самой счастливой женщины на свете, не желающей признавать ошибочность прошлой ночи. Никто не должен был усомниться в ее истинности — я даже маме сказала, что все прошло, как по маслу. Сказала, а сама отправилась к Гуту и провела с ним ночь. Чтобы удержать Рафаэла, мне жизненно необходим ребенок. Рафаэл прекрасно знает о моих чувствах, и ему никогда не придет в голову, что я могла променять его на кого-то другого. Помню, как мы с матушкой разыграли целый спектакль, я заявила, что вернусь в тот дом лишь на правах законной супруги, и вместе с мамой переехала в дом тети Агнесс. Помню, как стоя у ворот бабушкиного дома, Рафаэл сделал мне предложение, словно речь шла о какой-то сделке. Помню, как согласилась и со счастливой улыбкой кинулась ему на шею. Помню его холодные, формальные поцелуи. Свой небольшой прокол, и долгие объяснения, что подстроила сцену у ресторана лишь потому, что не знала, как еще доказать систематические измены Серены. Помню его перекосившееся лицо, когда я игривым тоном, сияя улыбкой, сообщила о беременности, в то время, когда жених уже хотел отменить свадьбу. Помню поход к Эдуарду, после которого почти успокоилась, и алое пятно на нижнем белье, уничтожившее это спокойствие. И заявление Рафаэла о том, что ему нужны подтверждения моей беременности в виде результатов анализа, тоже помню очень хорошо, как и то, как сдавала анализы и молилась, чтобы только Рафаэл не обратил внимания, что на конверте с результатом будет другая дата. И официальное предложение в ресторане: с кольцом и высокопарными словами, и его попытки быть обходительным. Но при этом не испытываю ничего, словно смотрела на это со стороны.       Гораздо больше волнуют мучающие меня странные сны. В них образы, голоса, звуки. Постоянная суета и шум. Стук каблуков и обрывки разговоров, кажущихся такими естественными и реалистичными на фоне серого тумана в голове по утрам. Но, просыпаясь, я не могу вспомнить ничего из перечисленного, хотя каждый раз перед пробуждением приказываю себе не забывать. Не знаю почему, но кажется, в этих снах есть что-то чрезвычайно важное. После них всегда остается ощущение эйфории, переходящей в горечь утраты. Преследует ощущение, что из памяти вырвали огромный кусок, и стоит только вспомнить, и я пойму, почему все происходящее кажется абсолютно не важным. Наверное, именно этим вызвано мое странное желание писать, хотя я никогда не была поклонницей эпистолярного жанра. Даже в юности мои ежедневники представляли собой четкий план на ближайшие дни. Свои мечты, эмоции и чувства я предпочитала держать в голове. Но некоторое время назад, впервые проснувшись от подобного сна, я почувствовала непреодолимое желание записывать все, что со мной происходит.       «Если когда-нибудь обмолвлюсь о своих ощущениях в разговоре с Эдуарду, он решит, что я сошла с ума, как его женушка!» — я усмехнулась. Мысли на бумагу выплескиваются совершенно иначе, чем я сформулировала бы их, допустим, в приватной беседе. Хотя нервный смех — единственное, что мне остается.       «Единственное… Единственная… Почему я так зациклилась на этом слове? Надо будет поговорить об этом с доктором Жулианом. Он уже две недели смотрит на меня как-то странно».       Внезапно раздавшийся грохот, точно упало что-то тяжелое, заставил меня вздрогнуть и обернуться. Рядом с креслом, придерживаясь за спинку, стояло, чуть присогнув колени, нечто невысокого роста со светлыми, плохо причесанными волосами длиной до плеч, кое-как перехваченными по бокам нелепыми заколками. Из-за свободной одежды серого цвета невозможно было даже определить пол этого существа, хорошенько не приглядевшись.       — Кристина… — оно посмотрело на меня с некоторым испугом и, опустив голову, произнесло что-то еще. Слова были отчетливыми, вот только их значения я так и не поняла.       — Кто Вы? Как Вы сюда попали? — возмутилась я, впившись в незваного гостя взглядом, пытаясь понять, кто этот человек и человек ли вообще. Судя по тонким, до побелевших костяшек впившихся в кресло, пальцам, на одном из которых была пара узких колец из белого металла, и едва угадывающейся под мешковатым джемпером груди, нечто было все же женского пола.       — Попроси меня… Потеряй… — начала бредить незнакомка со слезами на глазах, но теперь я ее хотя бы понимала. — П-п-прости меня, Кристина!       — Не собираюсь я тебя прощать! Я тебя даже не знаю! — возмутилась я, все еще пытаясь говорить с ней, как с живым человеком, но мне все больше казалось, что это — плод моего воображения. Я бросила быстрый взгляд в сторону двери. Она была заперта. — Откуда ты знаешь мое имя?!       — Кристина… — неизвестная всхлипнула, но в этом всхлипе была не обида на мои слова или испуг — в них были отчаяние и абсолютная беспомощность. — Ты меня не помнишь?! Не помнишь и точка?       — Кыш! — потеряла я всякое терпение, указывая ей на дверь. — Вон отсюда! Пошла прочь!       Но девчонка меня словно не слышала. Уставившись на меня невидящим взглядом, она стала медленно оседать на пол. В какой-то момент руки ее соскользнули, и с громким хлопком это нелепое создание коснулось ладонями пола.       Я, как завороженная, наблюдала за ее действиями. Больше всего хотелось поднять крик, позвать прислугу, Рафаэла, Фелиппе, чтобы узнать, кто впустил в дом это недоразумение, но останавливал страх, что, привлеченные криком люди не увидят здесь никого, кроме меня. Тем временем незваная гостья упрямо продолжала двигаться в сторону шкафа. Ноги ее вывернулись под немыслимым углом, руки то и дело подгибались, пальцы неприглядно скрючились, точно пытались зацепиться за абсолютно ровный обработанный воском пол. При каждом движении девчонка закусывала губу и всхлипывала чуть сильнее. Похоже, ползти ей удавалось с большим трудом — упершись, наконец, подбородком в дверцу шкафа, она буквально взвыла и чуть было не растянулась животом на полу. Я отвернулась, не в силах преодолеть овладевшее мной омерзение, и повернулась лишь тогда, когда ко всхлипам и сопению, к которым слух начал привыкать, добавился скрип двери и шуршание. Больше не рыдая, но иногда размазывая ладонями слезы по раскрасневшимся щекам, нечто, стоя на коленях перед шкафом, с остервенелым видом рылось на нижней полке, выкидывая коробки с обувью, обрывки газет и упаковочной бумаги, очевидно, что-то ища. Отвращение сменилось любопытством. Забавно было наблюдать за этим жалким существом, выглядевшим абсолютно беспомощным. Если несколько минут назад в нем были признаки разума, то теперь и человеком-то назвать язык не поворачивался.       И в то же время внутри что-то неприятно заныло. Постепенно начала подступать паника. Я отошла от окна и села на кровать, с иронией наблюдая за незваной гостьей, гадая, когда ей надоест бессмысленное занятие, и как она справится с хаосом, что устроила вокруг. Но, что странно, прогнать бедняжку совсем не хотелось. Наблюдать за ней было так же забавно, как за запутавшимся в лабиринте мышонком.       Но тут случилось неожиданное. Выкинув из шкафа почти все, до чего могла дотянуться, девчонка вдруг извлекла оттуда тонкий, но достаточно большой по размеру футляр, справа от которого тянулся длинный провод. Тут я не на шутку испугалась: как ни пыталась, не смогла вспомнить, откуда в моем шкафу могла взяться коробка с проводами. А незваная гостья впервые за это время улыбнулась какой-то хищной сумасшедшей улыбкой.       «Она пришла за своим? — подумала я, глядя, как она словно преображается, по-прежнему выглядя больной, но уже не такой жалкой. — Интересно, кто она?». Если бы все происходило у бабушки, я бы приняла это недоразумение за очередную пациентку доктора Жулиана, которую он осмелился притащить в чужой дом, но здесь, у Рафаэла, это было совершенно невозможным.       «Хотя…», — Мысль прервалась, когда я почувствовала легкое шевеление сбоку.       Распластавшись на полу, девчонка оказалась рядом с кроватью довольно быстро и, видимо, собравшись с духом, рывком забросила свою ношу на кровать и, кое-как поднявшись на четвереньки, сейчас смотрела на меня снизу вверх преданным собачьим взглядом. Что-то снова дрогнуло внутри, и, повинуясь этому внезапному порыву, я медленно протянула руку этому существу, но оно, на этот раз безмолвно, дернуло головой и, на какую-то секунду вцепившись зубами в покрывало, переставило руки с пола на кровать. Не успела я помниться, как это нечто уже сидело рядом со мной, а странный предмет стоял у нее на коленях.       — Смотри, — шмыгнув носом, проговорила девчонка осипшим голосом, небрежно смахивая спавшие на лицо волосы.       Она медленно, с осторожностью откинула крышку футляра. Я ожидала обнаружить внутри все, что угодно: от несметных сокровищ до оружия, — но то, что я увидела на самом деле, обескуражило. Под крышкой располагались ряды кнопок с буквами, цифрами, символами и непонятными обозначениями, а обратная сторона самой крышки была украшена глянцевым черным стеклом. Больше всего это напоминало головоломку, но я никогда не сталкивалась с подобными. Все буквы и цифры в ней существовали в единственном экземпляре, причем на одной кнопке с привычной латиницей, соседствовали чуть меньшего размера буквы какого-то другого алфавита. Я не была уверена, но, кажется, он называется кириллицей.       Внутри все сжалось. Невольно вспомнился эпизод из далекого прошлого, когда я сгоряча пообещала душу дьяволу взамен на брак с Рафаэлом. И все происходившее со мной в последние несколько месяцев сильно напоминало исполнение пророчества. И вот теперь еще эта болезненного вида девица с неведомыми устройствами. Сейчас она, словно мифический сфинкс, предложит мне свою загадку, а я… «Смогу ли я найти ответ?» — мысленно задала я вопрос самой себе, не сводя взгляд с таинственного футляра, и размышляя, что произойдет в следующий момент. Рассыплются ли эти фишки с буквами по полу и кровати, или останутся на месте. Надо ли мне будет заставлять их двигаться, или набрать комбинацию, чтобы стекло отодвинулось в сторону, являя под собой нечто таинственное. Незваная гостья же с самым обыденным видом коснулась едва приметной кнопки, находящейся чуть в стороне от других, и стекло, которое я посчитала всего лишь украшением, засветилось, словно экран кинотеатра. «Или магический шар?» — в тот момент я уже ни в чем не была уверена. В какой-то момент на экране возникла надпись: «Приветствие!» — он еще раз мелькнул черным, и вот уже на экране тонкий стебель вьющегося растения на голубом фоне, и портящие этот пейзаж схематичные рисунки в левой его части и внизу, на тонкой черной полосе. И чем дольше я наблюдала эту картину, тем более знакомой она мне становилось. Точно я видела отголосок своего сна наяву.       — Что это? — внутреннее напряжение достигло той точки, когда держать незаданные вопросы в себе стало невозможно.       — Это — ма-а-агия, — издевательски усмехнулась она, точно неумелый фокусник в цирке, причем непонятно было, издевается ли она на самом деле, или пытается таким образом пробудить воспоминания, о которых с такой настойчивостью просила меня несколькими минутами ранее.       И все это она проделывала, не отводя взгляд от экрана, словно я вдруг перестала для нее существовать. Лихорадочно, как будто не очень умело это существо стало водить пальцем по небольшой платформе, и, похоже, повинуясь этим движениям, на экране зашевелилась маленькая белая стрелка. Рисунки, на которые она попадала, подсвечивались голубым, и поверх рисунка появлялись таблицы с такими же схематичными изображениями бумажных листов с разными рисунками, и исчезали, стоило стрелке соприкоснуться с красным квадратом с белой буквой «х» в центре. Это повторилось более десятка раз, и больше всего походило на безуспешный поиск.       «Где?! Где?! Где?!» — шепотом, сквозь зубы, в каком-то исступлении повторяла незваная гостья.       В какой-то момент весь экран заняла белая таблица со схематичным изображением динозавра и сообщением об отсутствии подключения и рекомендациями проверить наличие связи и подключении какого-то модуля. Увидев это, нечто невесело усмехнулось и выругалось сквозь зубы. После чего вызвало очередную таблицу, и в такт нажатию на кнопки в узкой строке стали появляться буквы, складываясь в слова: «Кристина, Антон, Солнце, Единственная». И, как ни странно, одна из строк заполнилась зеленым, а на белом фоне пустующей до этого страницы, начали появляться изображения листов и даже нечто, напоминающие маленькие фотографии. Цветные фотографии. Белая стрелка подсветила один из «листков», и вот уже на экране — изображение печатной страницы на голубом фоне, под рядом таблиц. Изображение настолько четкое, что без труда можно было прочесть каждую букву.       — Читай, — приказала незваная гостья тихо и четко, заставив вопрос о смысле происходящего встать комом в горле.       Ее тон не позволил мне возразить. Я стала вчитываться в точно напечатанные на машинке строки. С первых же строк смысл текста показался мне бредом, но самое нелепое — подразумевалось, что автор всего этого безумия — я сама. В тексте абсолютно повседневным стилем, перемежаясь с неизвестными мне словами, по контексту — жаргонизмами, рассказывалось о таких вещах, до которых вряд ли бы додумался даже сумасшедший, и позавидовал бы любой начинающий писатель-фантаст, и, порой, в таких подробностях, словно это происходило на самом деле. Но меня хватило лишь на несколько первых страниц. Возможно, виной тому была начинающая нарастать головная боль, а возможно — горячее дыхание незнакомки, устремленное прямо мне в висок.       — Кто бы ты ни была, сгинь, — набравшись смелости, в какой-то момент произнесла я так же тихо и отчетливо, как и девчонка несколькими минутами ранее.       Действуя по наитию, так же, как переворачивала страницы, я провела по глянцевой площадке, подводя стрелку к крестику, и слегка надавила на с трудом нащупывающуюся кнопку. Листок незамедлительно исчез. Но тут мой взгляд зацепился за небольшую фотографию в оказавшейся под ним таблице. Я нажала на нее, так, как было описано в книге, и она увеличилась до размеров экрана.       На фото была я в обнимку с этой самой девчонкой. Правда там, с чуть вьющимися пушистыми волосами, в элегантном красном платье и с небольшим кулоном-кристалликом, разместившимся на границе неглубокого изящного декольте, она больше походила на человека, чем сейчас. Сердце гулко и больно застучало в груди. Мелкая дрожь прошла по всему телу, а голова вмиг стала тяжелой и пустой одновременно, но я вдруг осознала, что не могу отвести взгляд, и единственное, на что хватило моральных и физических сил — надавить на кнопку, которой до этого едва касалась средним пальцем. Изображение тут же сменилось, но на нем снова была я и это несносное существо рядом. Стараясь даже не вглядываться в картинку, я нажимала на кнопку снова и снова, но раз за разом передо мной сменялись отличающиеся лишь в мелких деталях фотографии. Такое ощущение, что мы просто дурачились перед объективом, не придавая происходящему никакой ценности. И самое страшное, на фото я выглядела неподдельно счастливой, словно эти картинки — подтверждение бреда, записанного на нескольких десятках листов, отголоски тех самых снов.       Наконец, череда однообразных кадров прекратилась. На экране вместе с нажатием кнопки по-прежнему возникали фотографии, но уже самые разнообразные и в разных местах. Одни — достаточно четкие, без малейшего изъяна — на других можно было заметить небольшие разноцветные точки поверх изображения, глядя на третьи и вовсе понять, что они состоят из разноцветных квадратов, от чего изображения были размытыми и нечеткими. На некоторых я с небольшим трудом, но узнавала себя. С большинства же смотрели разные мужчины и женщины, иногда так же «кочующие» с одного изображения на другое. Вот — пожилой лысоватый мужчина в сером костюме, улыбающийся совершенно мальчишеской улыбкой. Вот парнишка, по виду — ровесник Фелиппе, смахивающий своим дурашливым видом на Пиноккио. На следующей — такая же молодая блондинка в блузке с декольте, которому позавидовала бы печально известная на весь город своей репутацией, сеньорита Катя. Мужчина средних лет, невысокий и непривлекательный, целует в щеку полноватую шатенку в пестрой блузке, со скучающим видом держащую в руках бутерброд. На том же фоне, но на следующем фото по пояс — темноволосая стройная сеньорита, так же лет тридцати с небольшим, в сером жакете и белой блузке сложив руки на груди, с излишней серьезностью смотрит в объектив. И та же сеньорита, но на фоне настенного ковра, рядом с задорной, одетой в розовую футболку девочкой, с двумя пышными длинными хвостами на голове, даже не улыбается, а смеется. По другую сторону от девочки — темноволосый мужчина, лицо которого показалось мне немного забавным из-за длинного носа. На следующем фото место шатенки заняла уже я.       Все мелькающие лица показались мне знакомыми и даже в некотором роде родными, но сколько ни пыталась, я не могла вспомнить ни их имен, ни даже голосов. Фотографии сменялись одна за одной, пока передо мной не возникла очередная. На фоне светлой стены, украшенной гирляндой из белых и золотистых воздушных шаров, в белом платье, так похожем на то, что я заказала у Мадалены для свадьбы с Рафаэлом, запечатленная в полный рост, с игривым взглядом и улыбкой на лице, я обнимала русоволосого мужчину в темно-синем костюме, положив голову ему на плечо. Он же смотрел в объектив с ехидным прищуром и очаровательной ухмылкой, позволив себе по-хозяйски обнять меня вокруг талии.       В момент, когда она появилась на экране, я почувствовала разряд тока, пробежавшегося по всему позвоночнику, и сильную резь в глазах, и крепко зажмурилась, чтобы унять эти неприятные ощущения, а когда открыла глаза снова, поняла: мир обрел небывалую четкость. Я вдруг поняла, что все помню. Даже то, чего вспоминать не хотелось.       «Лейтенант милиции Иванов. Прошу вас проследовать за мной»… Из здания аэропорта нас с Антоном вывели под конвоем, затолкав после этого в разные машины, и повезли в участок. Зимовский при этом не мог сдержать эмоций и требовал объяснений, а я была так обескуражена и даже напугана, что и не пыталась что-либо выяснить. Лишь краем глаза увидела выбежавшую из аэропорта маму, которую тут же оттеснили сотрудники местной службы охраны.       Через пару десятков минут меня доставили в участок на допрос. Следователь, немолодой и явно уставший, разъяснил мне мои права и предупредил, что чистосердечное признание облегчает наказание. Я же впервые в жизни почувствовала себя загнанной в угол, только в тот момент в полной мере осознав, о каком именно «подарке» говорила Мокрицкая. Легче всего было сознаться: ранее несудимую, да еще и беременную, о чем я сообщила милиционеру сразу же после паспортных данных, меня ждал разве что штраф, а если и срок, то условный, но любовь сделала меня слабее. Я боялась сказать лишнее слово, чтобы не потянуть за собой Антона. Не была до конца уверена, что в этот самый момент мой новоиспеченный супруг не «сдает» меня, но все же воспользовалась правом не свидетельствовать против себя и потребовала адвоката.       «Отец Небесный! Кристина, какая же ты дура! — корила я себя, следя, как следователь заполняет бланк протокола. — Почему ты даже не думала в этом направлении?!».       Адвоката мне пообещали предоставить из посольства и, взяв с меня подписку о невыезде и обещание являться по первому зову, отпустили домой. С Антоном мы встретились у подъезда и, не обменявшись даже парой слов, думая каждый о своем, поднялись в квартиру.       — Кристина! Антон! — очевидно, едва заслышав скрежет ключа в замочной скважине, выбежала навстречу дона Дебора. — Я так и знала, что произошла какая-то ошибка!       — Это не ошибка, мама, — устало выдохнула я, мельком переглянувшись с мужем.       — Это расплата за мою неосторожность.       — То есть? — произошедшее, похоже, по-прежнему не укладывалось у моей матери в голове. — Вы все-таки кого-то убили… — обреченным тоном закончила она.       — Мама, не нагнетай! Мы всего лишь изредка позволяли себе то, что Раул с успехом практиковал на месте управляющего, — я попыталась придать своему голосу привычное равнодушно-надменное выражение, но получилось, наоборот, как-то жалобно.       Мама перевела наполнившийся негодованием взгляд на словно не замечающего нас Антона, который как ни в чем не бывало вешал снятый пиджак на вешалку.       — Я так и знала, что отношения с Вами, Антон, не приведут ни к чему хорошему! Из-за Вас моя дочь попадет в тюрьму.       — Спокойно, спокойно, — Зимовский несколько карикатурно поднял руки в знак примирения. — Не знаю, как там было у вас в Бразилии, но здесь есть такое понятие, как смягчающие обстоятельства. Кристина ранее несудима, да еще и беременна — ей наверняка дадут условный срок, а если повезет, то и вовсе отделается штрафом. Ну, еще уволят и запретят занимать определенную должность на некоторый срок. Но Вы же сами не хотели, чтобы Кристина продолжала работать.       — Но судимость не прибавляет уважения в обществе, — парировала мама, словно предметом обсуждения были планы на будущее, а не свершившийся факт.       — Так, все, хватит, — опустившись на диван, прервала я начинающий накаляться спор, быть безмолвной свидетельницей которого становилось уже невыносимым. — Что произошло, то произошло. Но сдаваться рано.       Антон и мама тут же замолчали и посмотрели на меня так, словно я только что сообщила им, что через секунду нам на головы упадет метеорит.       — Я вообще не понимаю, почему решение нашей проблемы до сих пор не здесь, — добавила я многозначительно, как бы невзначай посмотрев на свободное место рядом с собой.       И совсем не удивилась, что была услышана тем, кем хотела быть услышанной. Привычная рябь в воздухе на этот раз ощутилась легким порывом ветра, волной прошедшего по коже.       — Решение проблемы ждало, пока ты останешься одна в помещении, — голос Элензиньи был то ли саркастичным, то ли просто усталым, как будто своим призывом я вытянула ее из долгих раздумий. — Появляться прилюдно — не мой стиль.       Я повернула голову в сторону девушки. На ней, конечно, не было вечернего платья, туфель, не смотрящихся специализированными, украшений, но выглядела она вполне для себя приемлемо, так что ее стеснения остались для меня непонятными и даже показались наигранными. В другой обстановке я бы, может, и посмеялась вместе со своим Солнышком, но сейчас ее поведение, скорее, раздражало.       — Послушай ты, ангел-хранитель долбанный, — в отличие от меня, мой супруг не стал сдерживать себя в выражениях, — если ты действительно та, кем себя мнишь, то должна была уже ждать нас тут, поджав хвост! Или что там у тебя? Крылья? Пропеллер?       — Антон! — осадила его я, предчувствуя, что если последует ответ про пыльцу фей Питера Пэна, перепалка выйдет масштабней предыдущей, но вместо этого Элензинья лишь вздохнула.       — Я никому ничего не должна. Даже Кристине. Я здесь по собственной воле и не исчезну через секунду лишь потому, что искренне дорожу общением с Вашей женой, — гостья перевела столь же осуждающий взгляд на тут же прикусившую язык дону Дебору, — и Вашей дочерью. Так что не будем тратить драгоценное время на склоки. Что именно произошло? Этот вопрос меня сильно удивил и если не напугал, то заставил заволноваться. Обычно, появляясь, моя Единственная уже знала о произошедших событиях, хотя и не причисляла себя к ясновидящим, на несколько шагов вперед. Сейчас же ее вопрос был не просто данью вежливости.       «Опоздали?» — я почувствовала, как все внутри сжалось, мешая дышать. Но для всех присутствующих ничего во мне не изменилось. Я кратко изложила Элензинье сухие факты, не показывая излишних эмоций.       Девушка же, выслушав меня, изменилась в лице, опустила голову и, покусывая нижнюю губу, стала соединять пальцы в причудливые узоры. Она чувствовала себя явно неловко под пристальными взглядами расположившейся в кресле мамы и Зимовского, который все еще продолжал стоять, демонстрируя ей свое презрение. Обдумав мои слова несколько секунд, Элен, наконец, вздохнула и произнесла.       — Вам повезло, что это случилось сегодня, а не завтра или через неделю. Я еще могу все исправить.       — В таком случае покончим с этим как можно быстрее, — слова моей дорогой матушки прозвучали, как приказ.       Мама все еще не верила в могущество юной ведьмы, не доверяла, как человеку, и судя по всему, все еще относилась к ней с презрением. Но в сложившейся ситуации кроме как в чудо верить было не во что. Я видела, как мое Солнышко сжалась от одного только звучания голоса доны Деборы и, даже не попытавшись выглядеть в ее глазах более достойно, ответила, не поднимая головы.       — Это будет сложнее, чем обычно, — поставила в известность Элен, посмотрев на меня, словно мы поменялись местами, и теперь она искала у меня поддержки и защиты. — Колдовать сейчас — все равно, что протискиваться в закрывающиеся двери лифта: чем меньше времени остается до вступления заклинания Миланы в силу, тем хуже реальность поддается изменениям.       — Так какого дьявола ты тогда тянула до последнего дня?! — Зимовский, до этого казавшийся безучастным, вдруг подскочил к девушке и склонился над ней так, словно собирался вцепиться ей в глотку. Такой безумный взгляд у него был лишь, когда в зале заседания он пытался доказать сотрудникам редакции, что Марго — это Гоша. — Ты же всезнающее божество, без твоего ведома и чихнуть никто не сможет! Мне стало по-настоящему страшно. Элен, судя по всему, тоже. Откинувшись на спинку дивана, словно желая впитаться в нее, Солнышко отвернула голову, чтоб не смотреть на Антона. Я же взглядом дала понять, что если вдруг Зимовский хотя бы замахнется на нее, разговор будет серьезным, хотя бы потому, что он разрушит последнюю возможность выйти из этой истории без потерь. Муж отпрянул от девушки и глубоко вздохнул, ослабляя узел на галстуке.       — Я всего лишь ведьма, — медленно и спокойно произнесла Эл. — И мы больше не в сериале. Ни в том, ни в другом. А значит, нет больше четкой линии повествования — есть только вероятности, которые остаются таковыми, пока человек не поступит так или иначе. И вместе с тем, все они существуют единовременно в нескольких мирах — я больше не могу идти на опережение.       — Что за чушь ты городишь? — поморщился Антон.       — А то, что Эльвира Сергеевна, очевидно, думала всю эту неделю, — ответила Элен терпеливо. — Была вероятность, что она подговорит головорезов, вас ограбили бы по дороге в аэропорт. Вас, Антон Владимирович, в той вероятности бы застрелили, а Кристине перерезали бы глотку! Я поежилась от одной только мысли о том, что все могло бы окончиться таким кошмаром, рефлекторно провела ладонью по горлу, и почти физически почувствовала холод лезвия, впивающегося в кожу все сильнее.       — И в одном из измерений так и произошло, в то время, как это данная вероятность обошла стороной, оставшись лишь ужасным примером, — безжалостно продолжила Элензинья, и лицо ее было серьезным, как никогда. — Но вместе с тем есть и вероятность, в которой Мокрицкая напилась коньяка, прорыдалась в подушку и решила простить «козла-Зимовского», а вы всей семьей благополучно сели в самолет и без приключений долетели до места назначения, и проведете дни так, как планировали. Именно такое развитие событий я всем вам и верну.       — И где же твое извечное «но»? — нервически усмехнулась я, краем сознания понимая, что мы еще легко отделались.       — Их два, — ответила Элензинья. — Первое. Мне придется действовать извне, через тот самый «благополучный» мир: переплетая, прививая, сращивая вероятности в единое целое, так что мне придется исчезнуть отсюда. И второе — самое значимое для вас — магия Миланы уже не позволяет мне закольцевать время. А значит, мои действия займут для вас не минуты и секунды, а часы. Их осталось чуть меньше девяти — этого времени должно хватить.       — А если нет? — ворчливо спросила мама. Я сверкнула глазами в ее сторону, чтобы она и допускать себе не смела такой поворот событий. Хотя подлый червячок сомнений грыз и меня.       — Тогда… — Эл горестно вздохнула. — Ничего не поделаешь. Все останется, как есть. Можно будет прийти на поклон к Милане и попросить ее снять защиту, можно просто пережить — выбор останется только за вами, как и за Миланой. Ровно через неделю, секунда в секунду, с момента наложения заклятия, эту реальность я менять не смогу. По крайней мере, не больше, чем это может сделать любой человек своей собственной волей и поступками.       — И как мы узнаем, получилось у тебя или нет? — хмыкнул Зимовский.       — Все, что случилось после того, как подошла ваша очередь у стойки регистрации, покажется ночным кошмаром или забудется вовсе, — ответила Эл. — Если же «проснуться» не получится… В любом случае, все случится за доли секунды. Искать изменения сразу после моего ухода смысла нет.       — Ты никогда меня не подводила, — ободрила я девушку улыбкой. — Не теряй времени.       Не стесняясь присутствия мужа и матери, я коснулась губами виска моей Единственной, стараясь запомнить ее ощущение рядом с собой, запах хвои от волос и кровоточащую царапину за ухом. Что-то мне подсказывало, что именно эта девушка в случае провала исчезнет из моей жизни навсегда, оставив взамен «альтернативную версию», а сама начнет сначала, с сериала «Голос сердца». И так сотни и тысячи раз, пока не добьется успеха.       «Пресвятая Дева! Пусть такая вероятность обойдет меня стороной!». Когда я вернулась из собственных размышлений, Элен рядом уже не было. Вместо нее рядом со мной сидел Антон и совершенно целомудренно обнимал меня за плечи, чуть укачивая. Я не стала спрашивать, верит ли он Элензинье, или хотя бы доверяет ли он мне. На оба эти вопроса я бы совершенно точно услышала бы нет. И, может, где-то кто-то и превратил наши действия в сериал или книгу, но это точно не сказка.       — Антон, нам нужно просто подождать, — я положила голову ему на плечо. — По крайней мере, мы живы и невредимы. Антон хмыкнул, совершенно по-хозяйски положив ноги на журнальный столик.       Дона Дебора, судя по запаху и звуку доносящимся из кухни, готовила себе порцию успокоительно-сердечных капель.       Часы проходили в томительном ожидании. С одной стороны я понимала, что даже если в следующую секунду в квартиру ворвутся обещанные бандиты, это не будет иметь никакого значения. Возможно, именно в момент, когда лезвие полоснет по моей шее, или Антон схватит пулю в лоб, все и изменится, развеется ночным кошмаром, а пока надо просто жить, а с другой — все валилось из рук. Я не могла сосредоточиться даже на содержании очередной книжонки, купленной по дороге в аэропорт, чтобы скоротать время в самолете, не то что на делах. Антон тоже слонялся по квартире мрачнее тучи. Во время обеда раздался телефонный звонок. Зимовский собрался и ушел. Сказал, что Лазарев вызывает на разговор в редакцию, но он сделает все, чтобы как можно скорее отделаться от начальства. Мама несколько раз пыталась начать читать мне лекцию о том, что доверяться юным ведьмам и продать душу дьяволу — суть одно и то же. Я воспринимала ее ворчание с ледяным спокойствием, раз за разом повторяя себе, что ждать осталось совсем недолго.       — Поверить не могу, что все это происходит со мной, — в очередной раз за прошедшее время проворчала мама. — Как ты вообще могла довериться этой девчонке?       — А что мне оставалось? — выдохнула я, перелистнув очередную страницу книги.       — Смириться со статусом уголовницы? Ты же сама была против этого, мама.       — Я против всего, что сейчас происходит, — поморщилась мама. — Если бы ты не позволила ей втянуть тебя во всю эту авантюру, ты бы уже давно была замужем за Рафаэлом и распоряжалась бы его богатством. А если твоя подружка не сможет выполнить обещание?       — Если бы я не позволила втянуть себя в эту авантюру, то сейчас не переживала бы ничего, кроме унижений со стороны Рафаэла, и не испытывала ничего, кроме ненависти ко всему живому! Той ночью все равно бы ничего не вышло. Ни той, ни какой-либо из последующих. В итоге я бы просто лишилась рассудка, а ты, уж прости за прямоту, оказалась бы в могиле, — решилась говорить я на чистоту. — Да, это звучит ужасно, но я видела все это собственными глазами. И Элензинья обязательно справится, — повторила я с упрямством маленького ребенка, отказывающегося признать, что Санта Клауса не существует. Впрочем, я действительно искренне верила в силу своей юной покровительницы. Если мое Солнышко сказала, что может помочь, она это сделает, даже если это будет последнее, что она сделает в моей жизни. Даже ценой своего здоровья. Она доказывала это не раз, и убедила меня в одном: главное в работе с параллельными мирами — верить в успех.       — Да откуда ты можешь это знать? — махнула в мою сторону рукой мама. — Твоя маленькая подружка ясно дала понять, что этих самых вариантов развития событий так много, что даже она сама не может отличить будущее от простого предположения. Может, это все произойдет с какой-нибудь другой Кристиной? Может, наглый мальчишка, воспитанный Сереной, повзрослев, решил тебя оболгать? В историях всегда нужны злодеи.       — В таком случае и Элензинья появилась бы в жизни совсем другой Кристины, — парировала я. — И я бы не встретила своего мужа, не носила бы под сердцем ребенка, не пережила бы одни из лучших моментов своей жизни.       — Хорошо, Кристина, хорошо, — мама поднялась с кресла и подошла ко мне. — Я рада за тебя. Но не лучше ли вернуться в Розейрал, пока не поздно? Прошло уже достаточно времени, а мы до сих пор здесь!       — В Розейрал, мама? — возмутилась я, понимая, что речь идет вовсе не о нынешнем районе Сан-Пауло. — В Розейрал?! Ты хочешь, чтобы я отказалась от присмотра квалифицированного врача, лекарств, облегчающих тяготы беременности, просто уверенности, что в экстренном случае мне окажут должную помощь, только из-за того, что придется отказаться от работы и заплатить штраф? Это самое страшное, что нас ожидает в случае провала!       — Кристина! — осадила меня мама, но прежде, чем она успела продолжить, я поднялась с дивана и, всем своим видом показывая, насколько меня утомил этот бессмысленный разговор, произнесла:       — Извини, мама, я слишком устала. Пойду приму таблетку и прилягу, — я уверенным шагом направилась к выходу из комнаты, больше не обращая внимания на попытки мамы заговорить со мной.       Единственное, что я сейчас знала наверняка — это то, что нервотрепка не пойдет на пользу моему ребенку. А если что-то случится еще и с ним, это станет последней каплей, и не важно будет, в Розейрале я буду в этот момент или в Москве.       «Скорее бы уже вернулся Антон!».       Мои слова не были пустым предлогом. Я не спала почти двое суток: сперва мешало предвкушение поездки на родину и сборы — потом вся эта история с полицией. Я приняла прописанные врачом витамины и вырубилась, стоило мне только поудобней устроиться прямо поверх покрывала, обняв небольшую подушку и даже не вспомнив, что перед отъездом уступила нашу с Зимовским спальню маме. Проснулась от звука скрипнувшей дверцы шкафа и с неохотой открыла глаза. Супруг стоял ко мне спиной и резкими, судорожными движениями надевал на вешалку свой пиджак. Очевидно, Зимовский был чем-то раздосадован, и только мое присутствие не позволяло ему раскидать вещи по всей комнате.        — Антон? — еще не до конца скинув с себя сонливость, протянула я. В груди продолжало неприятно ныть от самых худших предчувствий. — И зачем тебя вызывали в редакцию?         — Чтобы уволить, — выплюнул он с крайней степенью раздражения. — Вся эта шумиха уже дошла до Гальяно, и он примчался первым же рейсом.         — На каком основании?! — возмутилась я. — Формально ты не имеешь к махинациям никакого отношения, и надо серьезно покопаться, чтобы доказать обратное.         — Собственно, это он мне и сказал, — Антон сорвал с себя галстук и, скомкав, бросил в шкаф, после чего с громким хлопком захлопнул дверцу. — Предупредил, что обо всем догадывается, но не хочет тратить свое время. Достаточно того, что воровкой оказалась «моя жена».         — А Лазарев что? — я села на кровати, свесив ноги, и потянулась, напоминая себе, что скоро это перестанет иметь всякое значение. — Ведь мы по его вине «впряглись» в это дело.         — Заткнулся и поджал хвост. Кому захочется портить репутацию издательства? — выплюнул Зимовский, плюхнувшись рядом со мной. — В общем, уволили нас «задним числом», якобы, по собственному, по причине отказа начальства предоставить нам внеочередной отпуск.         — Ничего, скоро все это закончится, — я обняла мужа, проводя ладонью по его спине и положив голову ему на плечо. — Выберемся.       Обычно в подобных ситуациях Антон обнимал меня в ответ и целовал, хотя бы в макушку, если уж совсем не имел настроения для романтического продолжения разговора, но в этот раз он напрягся всем телом, сбрасывая мою руку и отстраняясь. Я недоуменно посмотрела на него.         — Давай оставим эти сказки для твоей матери, чтобы она меньше нервничала и не мешала нам мыслить здраво? — Зимовский поморщился.         — Сказки? — в который раз удивилась я его неверию. — Антон, это такие же «сказки», как-то, что я здесь, рядом с тобой, я твоя жена и мать нашего будущего ребенка.         — Я помню, кто ты, и понял, что ты не собираешься от меня бежать, — фыркнул Антон, — именно поэтому хочу до тебя донести, в какую на самом деле задницу мы с тобой угодили!        Я хотела было возразить, что если это и «задница», то еще не полная, и выберемся мы из нее, как обычно, с легкостью и изяществом, но прекрасно понимала, что это еще сильнее разозлит Антона, и промолчала, всем своим видом выражая заинтересованность и внимание.         — Ну, в конце концов, на «МЖ» свет клином не сошелся, — попыталась я приободрить мужа как-то иначе. — Ты же как-то обмолвился, что перерос его… Ты — хороший специалист, стратег…         — Кристина! — остановил он поток моих размышлений. — Ты так умело притворяешься или всерьез не понимаешь? Да, меня уволили не по статье, но слухами Земля полнится, особенно если это касается нашего журнала и Гальяно! Поверь, с такой «славой» мне в Москве работу не найти! А если еще Мокрицкая вспомнит про счет на имя Гоши… Зимовский не договорил, да и не надо было. И так было понятно, что тогда из свидетеля, проходящего по делу, мой муж превратится в обвиняемого или моего сообщника.        — Мокрицкая — мстительная тварь, но не дура, — покачала я головой, раз за разом твердя себе, что говорю это лишь для успокоения Антона. — Она прекрасно знает, что если ты попадешься, то потянешь ее за собой. Твоих подписей на документах нет, а ее красуется под каждой платежкой. Да и насчет работы… У тебя ведь тоже есть связи, однокурсники…        Антон опустил голову и, усмехнувшись, тряхнул головой. А когда снова поднял на меня взгляд, в нем было хорошо мне знакомое во взглядах других, снисхождение. Кажется, на этот раз я плохо справлялась с ролью напуганной и обеспокоенной женщины.         — Кристина, чудес не бывает, — произнес он как можно более отчетливо. — Они закончились. Такое ощущение, что с первого дня знакомства ты только ими и жила: чудом устроилась на работу, чудом справлялась со своими обязанностями, проворачивала схемы… Не удивлюсь, если и меня ты покорила одним из своих чудес, по щелчку пальцев!         — Антон!!! — возмутилась я. — Может, ты не знаешь, но главное правило магии: нельзя впрямую желать любви или ненависти, воскрешения или смерти. Никто у тебя свободу воли не отнимал и уж точно не заставлял на мне жениться. Или, по-твоему, я настолько плоха, что не могу покорить свободного, находящегося в очередном поиске, мужчину, которого искренне полюбила, без колдовства?! Или, хочешь сказать, «магия» заставила тебя сделать мне предложение на глазах у всего коллектива? Что же тогда было до этого?!         — Я не хочу это обсуждать, — с нажимом в голосе произнес Зимовский. — И, честно, мне наплевать, что это было. По крайней мере, ты лучше всех тех куриц, что прошли через мою постель. Вот только, с чего-то решила, что тебе всегда должно быть со мной «хорошо», а если это не так, то обязательно случится затмение, упадет метеорит, все дружно подхватят амнезию — и все, все снова «в шоколаде»! Но, извини, коричневым в мире бывает не только он.         — Уж поверь, того, на что ты намекаешь, я тоже в жизни нахлебалась в пропорции ведро — на плитку. С самого раннего детства. Хотя со стороны и казалось, что все гладко и благополучно.       — Да я и не сомневаюсь! — Зимовский нервно повел плечами, чуть повысив голос, что означало начинающее расти раздражение. — Но ты никогда не думала, что этого всего могло бы быть куда меньше, если бы ты всегда рассматривала хотя бы два варианта развития событий? Если бы ты заранее просчитала, что твой преподаватель, после того, как ты его отвергла, не будет валяться у тебя в ногах, а тихонько пойдет и повесится, или то, что, положив жизнь на воспитание племянника, от его отца ты ничего, кроме благодарности, не дождешься, разочарований было бы куда меньше!        «Конечно, легко говорить, когда знаешь историю со стороны!» — подумала я, но все же деликатно поинтересовалась у мужа, к чему была вся эта длинная речь.         — А к тому, Кристина, — Зимовский повернулся ко мне вполоборота, и явно сдерживался, чтобы не встряхнуть меня, — что сейчас ты ждешь чуда, надеешься, что мы уснем, а проснемся в самолете на подлете к Милану для пересадки, и совершенно не думаешь, что проснемся мы все в той же заднице, где и сейчас. Да, у меня есть кое-какие накопления, но по самым нескромным расчетам их хватит на год, а с учетом того, что тебе скоро понадобится новая одежда, деньги на врачей и обследования, да и ребенку надо будет много всего покупать — на полгода. И если за это время я не найду хоть какую-то приличную работу, то что будет дальше, я даже прогнозировать боюсь.         — Ты это о тех деньгах, на которые планировал покупать новую квартиру? Ту, двухэтажную, которую ты так тщательно подбирал на сайте?         — Нет, но о них можешь забыть, — выдохнул Антон. — Они пойдут на погашение штрафа и оплаты работы адвоката, чтобы штраф — это было все, чем ты отделаешься. Я, конечно, последую твоему совету и подниму старые связи, вот только из тех, с кем мы остаемся друзьями, в Москве, кроме Гоши, никто не зацепился. Самым разумным в нашей ситуации будет продать эту квартиру и переехать в Саратов, к моим родителям.        При этом по выражению лица Антона было совершенно непонятно, говорит он серьезно, или просто испытывает меня на прочность. Но, так или иначе, все, что я знала о родителях Антона, кроме того, что мы не поладили с его матерью, — это то, что живут они в старом пятиэтажном доме без лифта, в двухкомнатной квартире на четвертом этаже, и что таких квартир в нашу по метражу поместилось бы две. Антон не раз предлагал родителям купить жилье попросторней или превратить их дачный летний домик в области в полноценный частный дом, но Владимир Илларионович наотрез отказался, заявив, что эту маленькую, но уютную квартиру он заработал пОтом и кровью, а дом в поселке еще его отец, то есть, дед Антона, строил, и сносить его — кощунство. А если мы в нашей просторной квартире втроем не можем разминуться, то что будет, если количество жильцов увеличится до четверых, а жилая площадь сократится вдвое? А потом, когда родится малыш, будет плакать по ночам, и мешать всем спать? Вероника Андреевна, наверняка, попытается взять воспитание внука в свои руки, и обвинять меня в том, что делаю я все решительно неправильно. А уж когда доподлинно узнает, что стало причиной, то вероятность сгореть заживо в адском пламени уже не покажется такой ужасной.        Но вместе с тем я, действительно, готова была пройти и это испытание. В голове уже прокручивались мысли о том, что все может быть не так уж и плохо. Со временем мы подберем отдельную квартиру и съедем. От продажи квартиры в центре столицы наверняка, останется немалая часть суммы, даже после покупки новой, в другом городе. А пока Антон не найдет работу, я могу заняться переводами. Центральное телевидение недавно прекратило трансляцию бразильских сериалов, прочие каналы показывают либо уже ранее транслировавшиеся, либо не транслировавшиеся, но вышедшие задолго до премьеры на российском ТВ. А поклонников у данного вида телепродукции не убавилось, и все они ушли в интернет, просить за скромную плату перевести им очередную теленовинку. Скромная она, конечно, для участников — переводчику в сумме перепадает от пяти до двадцати пяти тысяч за перевод одной серии, в зависимости от качества, а серий в неделю выходит не меньше трех. В итоге получается вполне приемлемая сумма. По крайней мере, на удовлетворение базовых потребностей должно хватить.        Этими мыслями я и поделилась с Антоном. Он усмехнулся, сказав, что я снова мыслю слишком оптимистично, и даже предположил, на каком месяце такой жизни я взвою и пожалею, что не вернулась в Розейрал пока была возможность.         — Пойми, — привел он еще один аргумент, — я верю в силу твоей… Эллочки, или как там ее зовут на самом деле? Но, обычно, она торчит у нас по утрам, пока ее родители досматривают сны, или проводит несколько часов, когда знает, что ее точно не хватятся. Но просто невозможно провести неподвижно более пяти часов. Если ее тело в реальности хотя бы немного подвижней и общительней кактуса, ее могут отвлечь. Банально позвать есть. Или просто заговорить с ней. И все — прощай, сладкая жизнь!         — Элен не дает мне пустых обещаний, — произнесла я. — Она справится, даже если это будет стоить ей жизни.         — Ну, этого я тоже не исключаю, — как бы невзначай протянул Зимовский. — Как и то, что Милана явилась на нашу свадьбу, уже наложив заклятие. В таком случае, надеяться нам осталось не пару часов, а пару минут. Или вообще уже поздно…        От его слов мурашки побежали по коже. А вдруг и правда уже поздно, а Элензинья не смогла сказать мне об этом, потому что ее просто больше нет?        «Господь небесный! Как все сложно! Зачем я вообще согласилась на это все?!» — пронеслось в голове, и я, закрыв глаза, картинно завалилась на кровать.        На этом воспоминания обрывались.        Как позже мне рассказала Элензинья, это дона Дебора вновь решила взять мою судьбу в свои руки. Звонок из редакции в выходной день в свете недавно произошедших событий показался ей настораживающим и окончательно подорвал веру в чудеса. Как только я отправилась отдыхать, матушка перевернула почти все в квартире, но нашла чудом сохранившуюся рекламную визитку салона Миланы и, как назло, страх перед шагнувшим вперед прогрессом не помешал ей набрать номер, указанный в карточке. С трудом уговорив секретаря связать ее с ведьмой лично, долго и обреченно описывала всю горечь ситуации и тяжесть сложившихся обстоятельствах, и явно не стеснялась в выражениях, называя меня инфантильной и не понимающей намеков, потерявшей разум от перемен в мире. Выражала понимание и умоляла вернуть все на свои места, пока еще это возможно. Милана с присущим ей тактом и, очевидно, неплохими навыками психолога, выслушала звонящую, и искренне удивилась, почему та обратилась к ней, а не к Элензинье. Тогда маме не осталось ничего другого, кроме как признаться, что из всех действующих лиц этого затянувшегося спектакля вернуться к прежней жизни хочет лишь она одна: Антону, кажется, на все наплевать, а я отвергаю даже мысли о том, чтоб вернуться в Розейрал. Ведьма еще раз искренне посочувствовала моей маме, напрямую призналась, что сама рада бы избавить данное измерение от нашего присутствия, но не в силах переместить меня против воли, так как данный вид магии ей неподвластен. Обозвав Милану шарлатанкой, дона Дебора бросила трубку, пытаясь смириться со своим бессилием, но тут вернулся Антон, и одного взгляда на него моей маме хватило, чтобы понять: не все потеряно. Умело притворившись, что в ее словах нет корысти, ловко оперируя фактами из прежней моей жизни и жизни нынешней, именно мама вложила в разум Зимовского сомнения.        «Если не думаешь о Кристине, подумай хотя бы о Вашем ребенке! — восклицала она, якобы, взывая к остаткам совести моего супруга. — В данной ситуации в Розейрале ей будет лучше! Та девчонка вцепилась в мою дочь, как клещ, отыщет и без труда вернет Кристину в Москву, как только Вам, Антон, удастся решить проблему с финансами. А если у нее все же получится совершить чудо и стереть этот ужасный день, то и моя дочь никуда от Вас не денется!».        «Ваша дочь уперта, как не знаю кто! — парировал Зимовский. — И если что-то вобьет себе в голову, то ее никто в этом не убедит!». «Я знаю свою дочь, — уверенно произнесла мама. — С ней надо действовать по-другому…».         — Элензинья! Солнышко мое! — осознав, наконец, реальность произошедшего я громко, истерически, рассмеялась, закрыв лицо ладонью. Со стороны могло показаться, что это объясняется эйфорией от вновь открывшихся истинных воспоминаний. На деле же это был горький смех разочарования от осознания того, как легко я позволила обвести себя вокруг пальца. А еще стало немного обидно, как на такое мог попасться Антон. «На время, пока не решит проблемы! Интересно, с кем он их собирался решать? С Наташей? Она что на Наумыча, что на Лазарева имеет свои рычаги давления». И самое печальное: все произошло примерно на десять минут раньше, чем Элен удалось стереть из реальности тот ужасный день…         — Но почему я ничего не помню? — выровняв свое эмоциональное состояние, спросила я. — Сколько времени я уже здесь?        Несмотря на то, что я уже пришла в себя, мысли и воспоминания только еще больше путались, не позволяя отличить реальность от иллюзии.         — Для вас с Антоном прошло две недели, плюс-минус пара дней. Для меня… чуть больше, — на второй части фразы Элен запнулась: явно решила в очередной раз скрыть от меня неприглядные детали магического искусства. — Того, более или менее благополучного для тебя, Розейрала, из которого забирала тебя я, больше не существует. Милана сперва хотела отправить тебя «день в день», но твоей матери удалось ее отговорить. Можешь представить, как бы к тебе отнеслись, если бы ты вдруг появилась через полгода после исчезновения, с изменившимися манерами и беременная. И даже доны Аделаиде уже бы не было, чтобы заступиться за вас с матерью. Кстати, скоропостижную смерть старушки тоже вменили тебе в вину.        «Да… Это был бы ад похлеще совместного проживания под одной крышей со свекровью!», — подумала я, в то время, как мое Солнышко продолжала говорить:         — Но и отправить тебя в исходную точку, пустив события по новому витку, было нельзя: дети на шестом месяце внутриутробного развития полностью сформировавшимися и здоровыми не рождаются. А если, убереги тебя Высшие силы, ты и впрямь родишь преждевременно, даже такой идиот, как Эдуарду, без труда раскрыл бы обман, а уж Рафаэл с его паранойей… Вот твоя мама и настояла на том, чтобы Милана сделала «все, что угодно», лишь бы сроки сошлись максимально точно. Вот Милана и сделала: буквально пролистала сериал и отправила тебя в нужный момент. Именно поэтому я и потратила так много времени на поиски.         — Так! Стоп, машина! — от обилия информации и ее нелогичности заныло в висках. — Если Милана отправила меня «прямо в сериал», то разве «меня» не должно было быть две? — от подобного предположения стало смешно и страшно одновременно.        Моя Единственная передернула плечами и губы ее растянулись в широкой совсем не уместной в данной ситуации улыбке. Издав короткий смешок, больше напоминающий поросячий визг, девушка вновь стала серьезной.         — Изначально — да, но ни одна реальность не потерпит двух совершенно идентичных людей, даже если они получили разный жизненный опыт. Близнецы и прочие клоны — не в счет. Можно сказать, сама Вселенная подчинит себе одного и отторгнет другого. Воспоминания, чувства и опыт — даже сама душа одного при этом, быстрее или медленнее, перейдет к другому. Вопрос лишь в том, кто окажется сильнее. И я очень боялась, что это будешь не ты: и Милане, и твоей маме, и всему мирозданию было на руку, если ты все забудешь…        На глазах девушки выступили слезы. Кажется, говоря это, мысленно она погрузилась в описываемую вероятность и уже испытывала реальную боль утраты. Такую же, что уже подкрадывалась ко мне. Пришлось взять ее за руку, притянуть к себе и крепко обнять, пусть даже причиняя неудобство и боль, чтобы она знала: я здесь, я рядом, мы справились. Но внезапно, когда я, поглаживая девушку по волосам и спине, успокаивалась сама, ужасающая мысль раскаленной иглой вонзилась мне в макушку.        «Две души. Два разума. Два тела!!! — алое пятно на белье ярко вспыхнуло в воспоминании, разрастаясь до такого же цвета пелены, застилающей то ли взгляд, то ли сознание. Обдающей мое тело ледяным липким и противным ужасом. — В этом мире Кристина не была беременна!!!».        Я отпрянула от Эл, обеими руками вцепившись ей в плечи.         — Мой ребенок! — воскликнула я в ответ на испуганный взгляд подруги.        Стоящий на ее коленях ноутбук чуть было не соскользнул, грозя разделить участь своего предшественника. Благо, девушка вздрогнула, рефлекторно поправляя его, и, медленно отставив его в сторону, покачала головой.         — Не знаю… — едва различимо, произнесла она, больше не смотря на меня. Но не успела я понять значения ее ответа, как юная ведьма положила ладонь мне на живот и глубоко вздохнула, закрывая глаза. Почувствовав прикосновение, я замерла, боясь не то, что пошевелиться — даже дышать. Только отсчитывала в мыслях секунды.        — На месте, — улыбнулась Элензинья, медленно убирая руку. — Жив, здоров, но немного напуган и пинается.         — Пинается? — удивилась я. Из-за изменений в памяти я не была уверена, случалось ли такое раньше, но в момент, когда ладонь Элензиньи была на моем животе, точно не ощутила ничего необычного. — Странно. Я ничего не почувствовала.        — Ты пока и не могла. Он на астральном уровне пинается, каждое движение просто проецируется в мозг. Ты правда хочешь это почувствовать?         — Да, — ответила я, впрочем, не до конца уверенная в своем ответе. Но когда о движениях ребенка в утробе беременной женщины ей сообщает кто-то другой, это, как минимум, странно, так что не согласиться я не могла.        Эл заговорщически улыбнулась, велела положить одну руку на живот, а вторую — дать ей и, конечно же, закрыть глаза. Для усиления эффекта еще предложила обратиться к малышу, что показалось уж очень забавным. Однако, стоило мне только об этом подумать, как я ощутила нечто странное. Так обычно чувствуешь себя под взглядом капризного, чем-то недовольного ребенка, своим видом сознательно давящего на жалость, и все это сопровождалось легкой щекоткой, точно где-то под кожей от виска до затылка провели кончиком птичьего пера. Длилось это состояние не больше секунды, и как только закончилось, мне сразу непреодолимо захотелось открыть глаза.         — Ну, что, почувствовала? — с любопытством маленького ребенка спросила Элензинья.         — Это было, скорее, не движение, а состояние, — призналась я, удивляясь, как еще даже не появившееся на свет дитя может обижаться. — И это было… странно.         — А ты чего хотела? Все три составляющие его личности еще слабо связаны друг с другом, поэтому на астральном уровне он осознает себя и действительность намного лучше, чем на физическом. Если этот малыш выбрал тебя осознанно, то он вообще это еще помнит, и забудет лишь ближе к рождению. Или не забудет до тех пор пока не окажется впервые на твоих руках. Этого я не знаю, — выдала Элензинья. — Ну что, оставляем? Только учти. Астральные пинки могут совсем не совпадать с физическими, когда ты их сможешь почувствовать. Могут случатся чаще или реже, или вовсе исчезнуть, если кое-кому сильно надоест.         — Все настолько серьезно? — удивилась я.         — Ну… Вести с тобой полноценные телепатические разговоры кроха не сможет, и объяснить устройство мироздания — тоже. Но ее радость, спокойствие, веселье, страх, недовольство ощущать ты будешь. И реагировать на твое настроение и голос мелочь будет лучше и острее.         — И в чем подвох? — решила подыграть я неугомонной ведьмочке.         — В том, что на ближайшие полгода ты можешь обзавестись второй совестью или «чертенком на плече» в зависимости от характера пузожителя. Но веселье гарантировано в любом случае.        Здравый смысл во мне буквально вопил о том, что это очередная авантюра, на которую не стоит соглашаться, но вместе с тем он же говорил, что подобным образом я смогу избавить себя от известного всем беременным женщинам беспокойство за самочувствие и развитие будущего человека. Где-то в глубине подсознания в кромешной темноте непознанного повисла улыбка Чеширского кота из диснеевского мультика,       «Каким же ты тогда будешь, когда родишься?» — я кивнула, сбрасывая с себя наваждение. На лице Элензиньи, впрочем, сияла почти такая же довольная ухмылка.        — Ладно, развлеклись — и хватит, — поставила я точку в этом разговоре. — Верни меня к Антону!       Я поднялась с кровати, старательно обходя созданный моим Солнышком беспорядок, и подошла к шкафу, чтобы проверить, не завалялось ли в нем еще каких-то следов двадцать первого века, но заметила, что улыбка пропала с лица девушки, она снова стала отворачиваться и прятать взгляд.       — Извини, Кристин… Пока не могу, — произнесла она виновато. — Это… Это все Милана…       — Что: «Милана»? — не поняла я, вновь пересекая комнату. — Почему не можешь?       — В общем, эта правильная сука своего добилась! — выплюнула Элен с неподдельной злостью, а взгляд ее сверкнул таким отчаянием, что даже мне стало не по себе. — Могу поспорить, она заранее знала, что все так будет! С Эльвирой, с увольнением… — Эл закусила собственный палец, чтобы не расплакаться, хотя плакать впору было снова мне. — Она вернула все на круги своя. Обратно, к канону…       — Что?.. — медленно произнесла я, не сводя взгляд с виноватой физиономии, и не опустилась, а осела на кровать, почувствовав, как ноги становятся словно ватными.       — Знаю, это не в ее власти, но… — Элензинья крепко зажмурилась, словно испытывала сильную боль, — в момент трансформации реальности наши силы наложились друг на друга. Прежняя вероятность исчезла, но не успела замениться новой: той, где по крайней мере до конца медового месяца, у вас с Антоном не было проблем, — потому что именно в тот момент эта женщина и выдернула тебя оттуда! В итоге остался лишь «канон» и энергетический слепок привычного тебе измерения. О том, что однажды на пороге издательства «Хай-файв» вместо Гончаровой Анастасии Юрьевны появилась ты, помню только я, ты и Милана. И хуже всего: я больше не могу нагрянуть туда с парочкой своих же альтер-версий и схватить эту дрянь за горло, заставив вернуть, как было!       — Но?.. — посмотрела я на нее с надеждой. Во всем, всегда, в любой ситуации есть свое «но», и если кому-то оно когда-то выходит боком, то другому, напротив, играет только на руку. Иначе быть просто не может! Не должно! Это один из законов всего мироздания! Наверное… В противном случае, Элен не посмела бы явиться мне на глаза.       — Лунное затмение расставит все на свои места, — ответила Эл, растирая по щекам слезы, и голос ее звучал спокойно и холодно, как у истинной ведьмы. — В день, когда затмение луны совпадет в обоих мирах, все обманутые обретут истинную память. Время не повернется вспять, но у вас с Антоном и вашим ребенком появится возможность обрести друг друга вновь. И на этот раз действительно, пока смерть не разлучит вас.         — И сколько мне еще ждать? — задала я вопрос, очень надеясь, что на этот раз услышу разумный ответ, а не пророчество.         — Ну… Учитывая временные сдвиги и разницу в течении времени в обоих измерениях, от девяти месяцев до года…