Клетка

К клетке нельзя было применить никакое из известных языкам определений, потому что клетка существовала словно бы вне мира и одновременно — вместе с ним. За долгое пребывание в ней Майкл усвоил только одно: клетка существует только для того, чтобы посаженный в нее видел и ощущал каждую секунду, что он потерял. Поэтому самым близким к ней образом был бы шар бесконечного размера, который мог приближаться к Земле и удаляться, работая как огромный 5D телевизор, передающий все: от запахов до ощущений ветра, показывающий любых людей, любые события, стоило заключенным в Клетку лишь подумать о них. Единственное, что она не позволяла — влиять на жизнь и участвовать в ней. И это перечеркивало все, чем, казалось бы, можно было скоротать вечность в ней. Потому что смотря на то, как убивают детей где-нибудь в исламских странах, ангел вынужден снова и снова переживать их боль, ибо для этого он был создан. Майкл ненавидел Клетку. Для чего Отец создал ее? Первое время Майкл думал об этом снова и снова. В Клетке время не ощущается, так что оно могло показывать и будущее, и прошлое, и настоящее с любой скоростью. Поэтому Майкл считал поколения, что сменялись меж прутьев клетки. То было пятое поколение, когда он пришел к выводу, что Клетка не была создана для конечной их с Люцифером изоляции, потому что Клетка позволяла им сосуществовать вместе. Но каждый из них, демонстрируя презрение к другому, первое время так и сидел, медитируя и пытаясь понять, как могли они не знать о Клетке, тогда как младший брат их, Габриэль, знал… и подставил, поверив каким-то людям. — Ну как, доволен? — это было шестое поколение. Майкл вздрогнул от неожиданности, но на брата не стал даже смотреть. Ему трудно было объяснить свой мотив, но к седьмому поколению молчания он понял, что никто не умрет, если он ответит. — Чем? — Ты так быстро думаешь, — протянул Люцифер своим издевательским тоном, и крылья Майкла против его воли раскрылись в боевой готовности, ибо раздражение было слишком, слишком сильно. Он потерял контроль над темными эмоциями слишком давно, так стоило ли думать о том, для кого создал Клетку Отец, если он все равно в нее попал? Проблема была только в нем… И его несносном брате. — Тем, что мы оба застряли здесь, идиот! — вспылил Люцифер, и через мгновение Майкл уже, не помня себя, сжимал в руках рукоятку своего меча. Он даже не подумал, почему здесь разрешено иметь меч, что дал им Отец. Люцифер стоял против него его зеркальным отражением, пылающий таким же гневом, как и сам Майкл. — Я ненавижу тебя всей своей Благодатью, — произнес Майкл, не представляя, как это существо могло зваться его братом. Под его взглядом оно превращалось в монстра, в ящерицу, в морское чудовище, отдаленно напоминая когда-то близкого ему Люцифера. Красные глаза неотрывно и дразняще смотрели на Майкла, так что он без памяти бросился вперед, чтобы нанести первый удар. Битва была похожа на танец. Ни один удар не доходил до этого чудовища, и оттого гнев лишь возрастал. Он бил, не видя цели, смазывая образы вокруг, двигаясь слишком быстро… и ни разу не попал. Вокруг него сиял огонь его собственного Меча, но прошло, может быть, два поколения, прежде чем он понял, что Люцифер отозвал свой меч. — Видишь, чего он хочет на самом деле? — тихо спросил его Люцифер, до боли сжав в своих руках. Его отвратительный образ зла даже не думал скрываться под человеческим обликом, и Майкла мгновенно затошнило. Он пытался взглядом пробить его мысленную защиту, пытался собой обжечь, причинить боль, лишь бы оно просто исчезло. — Он хочет, чтобы мы сражались вечно, Майкл, — и на этот раз слова не дошли до разгоряченного боем Майкла, силы которого струились по всему телу, требуя битвы и крови. Однако Люцифер неожиданно раскинул руки в стороны и пал на колени перед ним, не собираясь, кажется, сопротивляться. — Я никогда не желал битвы с тобой, и потому, что я честен с собой и с другими, Он не смог обманывать меня слишком долго. Загляни в себя и исправь Его влияние или ударь меня, ровно так, как ты хотел все это время, брат мой, — проговорил он, склоняя голову. Он был беззащитен и открыт, так что меч сам потянул руки Майкла вперед — отсечь голову Люциферу и навсегда покончить со Злом, о чем был бы рад услышать его Отец. Лезвие пылало огнем сильнее, чем когда-либо, а Люцифер оставался неподвижен, хотя Майкл был уже так близко. Он замахнулся, понимая, что слезы бегут по щекам оттого, как долго он этого ждал… Но вместо морского чудовища, монстра во плоти, он увидел сквозь этот образ своего брата, светловолосого, светлоглазого, Светоносного Люцифера, так что он немедленно разжал руки, и меч с вихрем исчез, отозванный нежеланием воевать. — Что это было? — спросил он, не веря глазам своим и рукам своим. Два образа перед его глазами бились за право предстать перед Майклом, когда Люцифер поднял на него взгляд ясных глаз. — Почему я не хочу убивать тебя? — Откуда мне знать, Майкл, — печально ответил ему Люцифер. Он протянул брату руку, и тот, поколебавшись мгновение, принял ее, опускаясь на колени рядом с ним. Они молчали, может быть, поколение, осознавая все время, что потратили на подготовку к Битве, которой на самом деле никогда не хотели. — Прости за все, что я когда-либо сделал тебе, — и пусть это была заслуга Клетки, но Майкл принял это как должное. Он кивнул, не в силах ответить, потому что всегда обладал большей гордостью, чем его брат. К тому же, не он средь всех братьев слыл прекрасным оратором, а потому просто подался вперед и обнял Люцифера, как будто пелена спала с его глаз мгновенно. — Что поссорило и ослепило нас, что подарило мне образ монстра вместо брата моего? — спросил он тихо на ухо Люциферу, наблюдая за тем, как кроваво-красное сияние медленно и нехотя сползает с прекрасных золотых крыльев. Ничего более прекрасного он никогда не видел. Его руки скользили вдоль перьев вслед за исчезающим мороком. — Тот монстр на самом деле во мне, раз ненавижу его я так сильно? — В тебе нет монстра, как и во мне, нас рассорил Отец, и только его собственное детище обернулось против него, разрушив этот морок, — объяснил ему Люцифер. Его тепло было знакомо и покрыто тонким слоем ушедшего времени, но впереди была вечность, так что Майкл не стал бы сожалеть слишком долго. — Оно подобно комнате для наказаний, в которой я был когда-то, но я попадался меньше, чем Габриэль, а потому брат наш знает о ней лучше всякого другого ангела. Мог ли он знать, что она сотворит с нами, или он предал нас, не подумав? — Он не мог бы предать нас, но я не чувствую его уже долгое время, — признался Майкл, отпуская от себя брата. Он был счастлив, как был бы всякий другой, выясни он, что тот, кого он ненавидел, — на самом деле самый ближайший друг его, и только кто-то третий посчитал, что так нужнее. — Я никогда не был счастливее, брат мой, — он взял Люцифера за руку, понимая, что даже сила его признала Люцифера как своего. Он оглядел Клетку, не в силах больше ее ненавидеть, ведь она не пускала сюда все, что было за ее пределами, в том числе и влияние Отца. Они говорили несколько десятков поколений. Просто говорили, оставив взгляды свои отдыхать на образах чужих жизней, утекающих в небытие, подобно воде. Как много людей рождалось и умирало, пока вели они разговор свой о том, как следовало бы поступить им обоим, но если бы не Клетка, никогда не смогли бы они понять этого, так что порочный круг оставался неразорванным. — Но если это наказание, то как понять, будет ли оно вечным или можно найти из него выход? — спросил он поколение спустя их попыток отдохнуть от возникших из ниоткуда папиных границ, ведь как потолок и стены давят на людей спустя какое-то время, так и ангелы не могут без свободы, ведь птицам подобны были они, птицам, что сроднились с людьми. — Вечность никогда не давила на меня сильнее, чем сейчас. Почему ты не переживаешь совершенно? — Потому что отучен я был людьми думать постоянно, и теперь достаточно мне пожелать, как опасения и тревоги покидают меня, пусть ангелам такое не свойственно, — произнес Люцифер, обнимая его, как когда-то в детстве, доверчиво и искренне, как полагается брату несколько младше возрастом. — Мне больно думать обо всем, что я сделал под влиянием Отца со всеми ангелами, и боль эта — единственное, что не оставляет меня, потому что она глубже многих прочих мыслей. — Научи меня, как не думать, — с горячностью освобожденного от всех темных пороков, что навязывались ему, старшего архангела попросил его Майкл, мгновенно садясь перед ним на колени. Он всегда желал лишь одного — постоянно учиться. Как мог забыть в пылу битв он об этом? — Не сможешь ты воспринять способ этот, лишь потеряв все то, что мешало тебе видеть правду, — покачал головой Люцифер. — Хотел бы я, чтобы здесь когда-нибудь наступила ночь, потому что я ближе к ней, чем к вечному дню, что свойственен тебе. Ты спрашивал, зачем Отец стравил нас между собой, но я не смог понять, пока не осознал нас противоположностями. Он хотел, чтобы мир держался лишь на нас, потому что у каждой вещи существует две стороны, одна из которых всегда будет в тени, — он помолчал, разглядывая верх Клетки, полный жизнями бесконечных и одинаковых ангелов. — Но в действительности ни одна сторона не сможет без другой, — сказал он уже тише, и Майкл изо всех сил захотел, чтобы брат его почувствовал то же тепло единения, что и он, в тот же миг. Он прижал руку Люцифера к своей груди там, где скрывалась Благодать, надеясь, что он поймет без слов. И по ясным глазам его без промедления подтвердил свою догадку. Минуло несколько поколений, а их примирение никак не помогло им выйти отсюда. Более они не разговаривали, но прекрасный мир вокруг Клетки тянул так сильно, что впору было впадать в отчаяние. Майкл наблюдал за простым лугом, полным цветов, как за самым желанным местом на Земле, потому что сколько он ни чувствовал душистого запаха травы и прекрасного теплого контраста цветов, он никогда не сможет оказаться там. Он смотрел и смотрел, пока Благодать его страдала, заточенная в клетке, ведь не может ни птица, ни человек прожить без свободы, а был он и тем, и другим. — Научи меня, Люцифер, я прошу тебя, или я сойду с ума, — признался он брату, когда смотреть на лунную ночь над океаном стало так же невыносимо. Как же он хотел на свободу, туда, где они были бы сами себе хозяевами. — Если бы мы вдруг нашли отсюда выход, мы снова возненавидели бы друг друга, как того хотел Отец, — сказал ему тихо Люцифер, освещая клетку огненным шаром, что без труда создал в своей руке. — Я не хочу снова причинять боль тем, кого любить должен — своим братьям. Ведь это я убил Габриэля. — Что? — мгновенно обернулся к нему Майкл, не веря ушам своим. Будь он там, за пределами Клетки, он никогда не ощутил бы эту боль за младшего брата, которого любил не меньше, которого жалел и всегда хотел вернуть, если бы Отец не завладел его разумом. Он упал на колени, ощущая, как рвется связь с Габриэлем, которого он воспитывал так же, как и самого Люцифера, стараясь сделать достойного Отца ангела, и вот чем Отец отплатил Майклу! — Это слишком больно, чтобы я мог вынести, — признался он, никогда прежде не переживая потерю брата. Ему хотелось бы хоть на секунду вернуть Габриэля и извиниться за то, что он смотрел на это, лишенный возможности знать о вине Отца. — Я не мог больше скрывать, — признался Люцифер, снова обнимая его, как будто это могло снять отвратительное ощущение несправедливости с души Майкла. — Тогда мне казалось, что я освобождаю его, но я был не собой, а чудовищем, которое из меня сделал Отец. Ты когда-нибудь сможешь меня простить? — только и спросил он у Майкла, помогая вытереть искренние слезы Благодати, что вырвались на его человеческий облик, скатившись по щекам. — Да. Но не сейчас, — и Люцифер кивнул, отходя от него так далеко, как только возможно. Но снова обретя брата рядом, его поддержку и тепло, он уже не мог оставаться от него вдали, так что в молчании он снова вернулся к нему, надеясь, что он снова поймет без объяснений. И Люцифер принял его так, как принимал бы всегда, не будь между ними Отца. Он шептал Майклу, что все будет исправлено, дань за Габриэля выплачена, только если они смогут вместе победить образы Отца, затмевающие им глаза. Майкла вел его голос, манила его убежденность, и он верил, верил, верил… Он не вспоминал ничего, что было за пределами Клетки, только прошлое, когда-то связавшее их так сильно. За воспоминаниями он не различал прикосновений к своим крыльям, только общее ощущение ласки и извинения, так необходимое ему все это время. Он подался к Люциферу, надеясь получить еще, не думать о боли больше, потому что это против природы ангела, и Люцифер покорно касался его еще и еще. Его сила проникала сквозь перья и сливалась с силой Майкла, заставляя его дрожать от переизбытка энергии. Его крылья, вероятно, светились ярче самой Клетки, но он ни за что не прекратил бы, даже если бы приказал сам Отец. В этой Клетке не было Отца, был только Люцифер и его потерянное во времени извинение. Для ангелов все воспринимается иначе. По человеческим меркам это выглядело бы противоестественно, но для Майкла не было ничего естественнее, чем наконец-то воссоединиться снова со своим братом, потому что когда-то сделали они были из одного начала, так одним и должны были вернуться. Майклу отчаянно не хватало рядом Габриэля, его самой светлой из них силы, дополнявшей бы их до максимального уровня, но он просил себя не думать об этом. Он льнул к Люциферу всем своим обликом, всем телом, что не принадлежало ему в его сознании, но тем не менее он чувствовал без лишних помех, насколько ему не хватало Люцифера. Его крылья раскрывались под руками брата, стелились по полу этой чертовой Клетки, украшали ее своим сиянием и трепетали каждый раз, когда Люцифер отрывал руки. Он перебирал каждое перо, каждый сантиметр пуха, что скрывался под ним, и Майкл осознал, что не думает ни о чем, ни о поколениях, которым давно потерял счет, лишь о брате и о том, как он хотел бы этого всегда. Выгибаясь, он стремился всей Благодатью к Люциферу, не собираясь предъявлять прав старшего, доверялся ему, как никогда прежде, и не смог вынести одного лишь поцелуя, который для ангела был сильнее, чем для человека. Ведь поцелуй был шансом соединить силу, пустить ее сквозь них обоих множество раз. От невыразимых ощущений Майкл сжимал его плечи так, как никогда не вынести ни одному человеку, но Люцифер даже не дрогнул. Он накрывал Майкла собой от чертовой Клетки, от всех взглядов, что могли быть направлены на них с Небес и продолжал, продолжал и продолжал, не замечая, что для Майкла уже слишком много. Он никогда не был настолько близок ни с кем из ангелов до этого момента. Он задыхался бы, если бы дышал, но жар ощущал как жар Благодати, нуждающейся в ком-то похожем на Люцифера. Сила неконтролируемо рвалась наружу, минуя крылья, взрываясь фейерверками над ними, когда Люцифер так тихо спросил его, можно ли ему пойти до конца, как бывает у людей и как никогда — у Майкла. Как он мог спрашивать, если ему принадлежало открытие, если Майкл был виноват перед ним все это время и теперь искал любого шанса искупить вину, потому что это обязательство старшего? Он кивнул, не зная, сможет ли сказать это, но жестом точно подтвердил свое искреннее и чистое желание. Он не ощутил бы это, как ощутил человек. Однако достаточно было соединиться не только так, но и новым поцелуем, как бешено их сила, объединенная в жар и холод, получила шанс снова и снова повторять один и тот же круг от одного к другому, сквозь весь облик, сквозь все тело. Огромные крылья Люцифера сияли над ним, и ему стоило большого труда не смотреть на них, ибо свет был слишком силен. Крылья Люцифера слились с крыльями Майкла, так что сила вырвалась за пределы обликов, заполнила их обоих и наконец взорвала Клетку. Но Майкл даже не заметил этого. Его Благодать стремительно сияла светом Люцифера, точно так же, как Люцифер скрывал ладонью свет Майкла в своей груди. Они не замечали, что ветер снова касается их лица, обдувая свежим воздухом, а земля под ними снова холодная, как когда-то давно. — Клетка настроена на искренность, Майкл, — прошептал ему Люцифер, поднимаясь на ноги. — Я потерял способность быть искренним слишком много лет назад, а ты все так же готов поверить, как и прежде, — и Майкл не успел ничего сказать ему, ответить, вспыхнуть гневом, как от Люцифера остался лишь слабый отпечаток ярких крыльев. — Но кое в чем я не соврал, Майкл. Майкл обернулся, потому что Люцифер словно говорил совсем рядом с ним, но никого не увидел. Только пустынный ночной берег, вытоптанный какими-то туристами, да океан, единственный неизменный в своей красоте. — Мы всегда будем сражаться, и никто из нас никогда не победит. Но разве побывал бы я в Клетке с тобой, если бы ты знал об этом? Предательство жалило сильнее всего. Как мог он, Майкл, так легко поверить ему за всего лишь десяток поколений, поверить, когда он оскорблял Отца? Ведь и Габриэль всегда любил только Люцифера, несмотря на все, что Майкл для него сделал — он мог рассказать Винчестерам специально о созданной Люцифером ловушке… Только сам он не избежал предательства так же, как и Майкл. Но одного Люцифер не знал. Он был так же заражен Светом, как и Майкл — Тьмой, а это значило, что однажды они все равно окажутся друг напротив друга в этом страдающем мире, который всегда будет зависеть от их битвы друг с другом, как зависит от битвы дня и ночи. Потому что выбор — уже свобода.