Малахитовый цветок

      Это было семьдесят восемь лет назад.       Мне было тогда тридцать два. Я была еще привлекательной, достаточно молодой особой, перспективной бизнес-вумен, стремящейся к своему пьедесталу. Трудно уже вспомнить, как именно выглядела эта особа: я представляю себе себя со средней длины темно-каштановыми волосами, гладкой кожей и ослепительно белоснежной улыбкой, как на плакатах с рекламой зубной пасты. Серый деловой костюм, туфли тридцать седьмого размера. Я вышла из кафе напротив офиса – был обеденный перерыв, – я посмотрела по сторонам, каблук стукнул по крайней полоске «зебры».       И тут грянули сирены.       Это было как конец света. Это и было концом света. Давно уже ходили разговоры о начале войны, проводились усиленные тренировки эвакуации населения в безопасные убежища под Зимним дворцом, метро и подобными местами. У каждого дома на полочке перед входом лежала брошюрка, рассказывающая о путях спасения от ядерного удара и рекламирующая ультрасовременные индивидуальные средства защиты. Но как бы хорошо я ни сдавала экзамены по основам безопасности жизнедеятельности, я совершенно не была готова к такому повороту дел. Как и все остальные.       Минуту царило молчание, остановились машины, случилась парочка небольших аварий. Люди смотрели друг на друга, и тишину разрывал только визг надрывающихся динамиков, установленных по всему городу. Их головы не могли уместить в себя такую простую, но громоздкую, гротескную мысль, что их со смертоносной вспышкой света разделяет несколько минут. И поэтому они, перегруженные информационным импульсом, теряли драгоценное время впустую.       Внезапно, в ту секунду, когда тревожный вой слегка поутих, чтобы разразиться новой руладой, какая-то жирная тетка истошно завопила и заметалась, выпучив глаза, не зная, куда деть свои необъятные телеса. Почему-то именно это бесформенное лицо, заплывшее салом, обрамленное завитыми кудряшками и безвкусными украшениями, покрытое полукилограммом броской косметики, я запомнила так, будто и сейчас просто смотрю на фотографию этого символа уходящей эпохи. И словно вода от брошенного в нее булыжника, вслед за толстушкой забеспокоилось человеческое море. Гомон поднялся плотной периной, в нем утонул, укутанный, сигнал опасности; кто-то побежал куда-то сломя голову, бросив все; заплакали потерянные дети, не понимающие, что происходит; какой-то маньяк совсем обезумел за рулем автомобиля и принялся давить окружающее его мясо в попытках выбраться из толпы…       В считанные секунды во всем Петербурге воцарилась анархия. Дальнейшее я помню отрывками, отдельными кадрами, вырезанными из цельной киноленты. Кажется, я перебралась через запруженную, бурлящую улицу к зданию офиса; там уже организовали эвакуацию персонала в безопасное убежище, и я вместе с еще несколькими отставшими замыкала колонну, спускавшуюся в подземелье транспортировочного депо.       Дверной проем проглатывает меня, окружая беспокойной тенью взор памяти. Следующий просвет озаряет картину уже разогнавшейся электрички, мчащейся по узкому тоннелю специальной ветки метро. Кругом стоят, прижавшись друг к другу, словно в час пик, побледневшие, измятые куклы, отдаленно смахивающие в искусственном свете мерцающих ламп на людей. Мы проезжаем станцию, в окно я вижу, как там мелькают мимо размытые человеческие силуэты. Снова провал.        «Я умру», – единственная мысль бьет изнутри истончившуюся до толщины листа рисовой бумаги стенку черепа, словно привыкшая к свободе непокорная птичка, заточенная в клетку.       Тьму сотрясают первые взрывы. Она глубоко под землей, под множеством слоев кабелей и железобетона, но мы знаем, что скоро придет незримое нечто и заберет наши жизни, неспешно, со смаком. Машинист гонит, не обращая ни на что внимания, кроме скорости состава, и он не успевает среагировать на неожиданное препятствие в виде конечного пункта. Тьму озарил фейерверк длинных горящих дуг, раздался невыносимый зубодробительный скрежет металла о металл, и, кажется, электричка сошла на небольшом повороте с рельс. Камень тоннеля принялся крошиться в пыль в попытках остановить падение машины. Как мы увидели минуту спустя, от локомотива, бывшего в голове, хорошо если уцелела хотя бы половина. Появились первые жертвы.       Мы, плотная, столь тесно сбитая толпа, что нельзя было и продохнуть, хотели жить. Стекла вагонов летели наружу брызгами прозрачных льдинок, людская запруда хлынула наружу и ринулась к освещенной несколькими прожекторами гигантской воротине убежища. Мне повезло, я бежала одной из первых, а удобная обувь на широком каблуке не стесняла движения.       Сейчас я понимаю: странно было, что мы, опоздавшие, успели к убежищу до закрытия его и герметизации. Наверняка должны были найтись более ретивые, которые уже дрожали бы за толстенными надежными стенами и прислушивались к тому, как вопят снаружи обреченные на медленную, неспешную гибель. Или более осведомленные, и тогда нам тем более не на что было надеяться. Просто… мы все были обречены.       Едва я ступила на широкий порог из сверхпрочных сплавов, как поняла это. На меня сразу обратились взгляды нескольких десятков испуганных грязноватых беженцев. Они расположились прямо в коридоре сразу за входом, среди них стояло несколько вооруженных до зубов военных; похоже было, что следовавшие дальше помещения уже заняты. Первая же минута переговоров подтвердила мои догадки.       Убежище было крайне небольшим и насчитывало в себе лишь два этажа, и оба были битком забиты. Значит, нам было некуда деваться, а на стороне «первопроходцев» было оружие. Мало того, даже те, кто успел укрыться, смиренно готовились отойти в мир иной облезающими лоскутами гниющего мяса. Защитные механизмы были выведены из строя, а электропривод гигантских входных ворот был каким-то образом непоправимо поврежден. Рано или поздно радиация жадной незримой рукой взяла бы свое.       Напряжение, наконец, достигло апогея, и люди не выдержали. Крики злости и страха ударили по стенам тоннеля. Одних снова охватила паника: безумцы в едином истерическом припадке бросались на сидевших в освещенном коридоре, спотыкающиеся под кинжальным огнем из винтовок и уже не поднимающиеся после неуклюжего падения; другие просто обессилено осели наземь, даже не пытаясь спасти потерявшие всякую ценность жизни, и тоже попали под безжалостный дождь раскаленного свинца; станция в минуты покрылась сплошным слоем крови, ошметков внутренностей, крошева кости. Я упала первой, пуля пробила мне желудок, отстраненно отметила про себя я. Желудочный сок постепенно, бесконечно неспешно начал сочиться наружу, выжигая разорванную плоть, приглашая корчиться в агонии боли, застилающей белесой пеленой все мысли, глуша их, обездвиживая, стирая; кажется, я прокусила губу – во рту стоял привкус железа…       А потом, спустя бесчисленные часы сводящих с ума мучений, боль ушла, опустошая меня. Я осталась в одиночестве, плывя по теплому течению белого света…       Теперь я мало похожу на ту миловидную гладкокожую девочку; даже глаза утратили ясность взгляда, подернулись туманной дымкой, напоминая глаза слепца, хотя трудно было бы найти человека с более острым зрением, нежели мое. Руки стали походить на оглобли, задубели, ногти облезли, и пальцы превратились в грубые полубесформенные обрубки, не сохранив и тени памяти о былых маникюрах. Лицо покрылось язвами и волдырями, местами облезла кожа, сгнили веки; улыбаться я теперь не могу, разве что чуть расширить зияющий оскал пожелтевших зубов (от щек остались только ошметки… удивительно, что я вообще сохранила способность к связной речи). Об остальном теле говорить не приходится, зрелище не из приятных. Заключением образу восставшего из мертвых упыря служит торчащий прямо из макушки, обрамленный несколькими клочками сохранившейся кожи с длинными седыми прядями кактус. Не знаю, как вообще может нормально функционировать такой организм, никогда не интересовалась биологией, но я чувствую себя довольно неплохо, если не считать периодических приступов изжоги, и даже привыкла к паразитирующей на мозгах колючке.       Начало моего существования в таком виде сокрыто бесформенным туманом забвения. Иначе говоря, я не помню, как очнулась, где, и что делала до того, как оказалась на покрытой снегами ядерной зимы Дворцовой площади. Она была похожа на амфитеатр, арену древних римлян, осыпанную белейшим меловым песком и окропленную каменной кровью безмолвных зрителей. Единственным, что благодаря невероятному чуду осталось в целости и невредимости гордо возвышаться над царящей кругом разрухой, был величественный, поневоле притягивающий взгляд шпиль Александровской колонны. Ангел смиренно склонил голову, отвернувшись от предавших его небес, окутанных вечной хмурью, погрузившись в свои печальные, далекие от щедро сдобренной костьми мерзлой земли мысли. Может, у меня просто разыгралось воображение, но мне тогда показалось, что он испытывает чувство вины за то, что случилось… Вся его поза красноречиво говорила об отчаянии от невозможности что-либо изменить. Что ж, тебя можно понять, прекрасный посланник распятого бога.       У моего неприхотливого тела проявились несомненные плюсы: я спокойно переношу холод и голод. Поэтому одежда (жалкое подобие на нее, следует признать) носила лишь символическое значение. Я бродила и бродила по разрушенному Петербургу, заглядывала в подвальчики ресторанов, частично уцелевшие здания, пыталась сориентироваться по памяти – бесполезно. Человеческих следов видно не было, создавалось впечатление полной заброшенности города, подслеповато щурящегося тускло светящемуся свинцом небу, щедро сыплющему вниз сухо скрежещущими острыми лепестками морозного пламени. Оно, небо, искренне стремилось залечить раны города, прикрыть сочащиеся зловонным гноем язвы пушистым белым одеялом, но лишь затерло в своем старании последние намеки на жизнь. Я была бы рада увидеть в те моменты даже крысу, хотя с детства ненавидела и боялась их всеми фибрами души.       В конце концов, устав, я решила остановиться в одном из заброшенных подвальчиков, где был, судя по витринам с торчащими щербатыми пастями выбитых стекол и стендам с разноцветными пакетиками, продуктовый магазин. Снаружи продолжал валить густой снег, завывал ветер, но здесь было довольно уютно, несмотря на облезлые стены и высушенную мумию коротко стриженного мужчины в комбинезоне. Он мило улыбался в свои двадцать с небольшим зубов (гораздо белее моих, кстати), лежа в углу возле морозильника. Под рукой у бывшего работника магазинчика (продавца? грузчика? хозяина?) были останки разбитой вдребезги люминесцентной лампы. Хм… Краткий осмотр потрескавшегося и облупившегося потолка показал, что прочих ламп не сохранилось, да и электричеству взяться тут неоткуда. Стало быть, в темноте я также вижу превосходно, как при свете дня?       Ладно, главное, здесь есть, что поесть. Подумав, я стянула с мумии безразмерный, но неплохо сохранившийся комбинезон и надела поверх своих лохмотьев. В подсобных помещениях нашлась и кровать.       Несколько смазанных, размытых дней промелькнуло в этом временном убежище. Улыбчивый сосед был назван Таниром, он же и стал моим главным собеседником. Пока можно было не беспокоиться о пропитании, и я отдавала все свое время исследованию руин. Собирала уцелевшие книги, журналы, мебель, инструменты – все, что могло мне пригодиться и не дать деградировать, утаскивалось к нам в логово, словно зерно – в норку хомяка. Вскоре подвал был убран, чист и обжит, обустроились кладовая, спальня, кухня, что-то вроде гостиной с книжными полками и диванчиком…       Шли недели, месяцы, годы, но, кроме Танира, соседей больше не появилось. Лето так и не наступило.       …Зародился особенно морозный день, холодный даже по моим меркам. Снег не шел уже больше суток, небо было необыкновенно чистым, каким я его уже не видела очень давно. Ветер пробирал до костей, но мне очень хотелось прогуляться под солнышком, и пришлось надеть пуховик с капюшоном; больше того, я набрала провизии побольше в прочный армейский вещмешок вместе с остальными необходимыми в ходке вещами, чтобы хватило на долгое путешествие. В пределах суток пешим ходом от моего дома все улицы и здания, какие возможно, были уже исследованы.       Уши давно привыкли к давящей поначалу тишине, тяжелым куполом нависшей над остовом города. Только ветер гуляет на пару со мной, заглядывает во все укромные уголки, закидывая их скрипучим сухим снегом, пряча лукаво от моих любопытных глаз. Теперь он был без своих белых длинных рук, но все так же безо всякой скромности бежал вокруг, подталкивая в спину, хохотал бездумно в пустые глазницы оконных прямоугольников, а я уходила с ним все дальше вглубь Питера, почти не осматриваясь, лишь стараясь не провалиться в какую-нибудь яму, скрытую тонкой коркой коварного льда.       И в один момент, спустя многие сотни шагов, случилось нечто уже невообразимое, совершенно непредставимое: провалившись по пояс в очередной сугроб, устав от попыток выбраться из него (не безуспешных, просто очень утомительных) я на грани обостренного постоянным безмолвием города слуха уловила легкий скрип. Подобными звуками любил баловаться мой белый друг, я привыкла давным-давно, но теперь что-то бессознательное во мне заставило вырвать из унылого фона именно его. После небольшой паузы возбуждение поднялось волной, захлестнуло грудь, горло, голову по самую макушку с вгрызающимся в нее кактусом, зацепило дремлющую до сих пор отчаявшуюся надежду.       С новыми силами я буквально вырвалась из силков снежного рта и чуть не побежала в сторону звука. Ветру, как и всякой живой твари, не было чуждо любопытство; и теперь, видя, что я обнаружила что-то необычное, притих, навострив бесформенные колючие уши. Улица двигалась мне навстречу, раскрывала гостеприимно свои объятья: иди, только иди по мне! Я открою все свои секреты, просто позволь мне вспомнить, что такое – жизнь…       Звук не повторялся, но я все шла и шла вперед. Ведь не может быть, чтобы именно сейчас, без каких-то предпосылок, мой разум дал трещину! Мне не показалось, это не галлюцинация! Паника проснулась от долгой спячки где-то в основании черепа. Тошнота. Ноги не слушаются. Озноб. Глаза слезятся, не могу сосредоточиться на одной точке. Идти вперед! Силуэт. – Стой! Стой, пожалуйста! – вопль разносился далеко вокруг; царящая в этот миг тишина была лучшей дорогой и проводником бушующему внутри меня урагану чувств, давая ему полную свободу самовыражения. Тень качнулась и пропала. Я подняла руку в заиндевевшей рукавице и протерла глаза. Ожил, словно переступил с ноги на ногу, и снова замер спутник-ветер; скрипнула легонько покосившаяся, вся прогнившая дверь парадной. Следов на снегу не было. Разинул голодную пасть унылый проем.       Внутри, как и следовало ожидать, как и везде в это бесшумное время, хозяйничала разруха, лишь подчеркивавшаяся наброшенным поверх покрывалом снега. Скрип. Скрип. Скрип-скри-и-и-п. Стенают под ногами промерзшие доски лестничной угловатой спирали, устало угрожают сломаться в любой момент. Второй этаж. Дальше дорога прерывается, ступени уничтожены то ли пожаром, то ли каким-нибудь другим бедствием – уже и не разберешь. Но то, что мне нужно, находится здесь, мне не нужно больше подниматься…       Ведомая интуицией, судьбой, ка (удивительно, никогда не думала оказаться в шкуре кинговского Роланда), я повернулась налево, уловила краем периферического зрения движение… Но нет. Показалось.       Просто зала с потухшим невесть когда камином. Почти пустая, если не считать одиноко бдящего посреди комнаты параллелепипеда письменного стола, черного на фоне бело-свинцового окружения. Он молчаливо приглашал меня присоединиться.       Ради этого я пришла сюда? Сердце медленно, но гулко билось во впалой груди.       Слежавшийся водяной порошок мягко обнимал подошву, когда я ступала по полу. Плохо гнущимися пальцами нащупала металлический штырь, на котором когда-то держалась ручка ящика стола. Хотела уже потянуть на себя, как почувствовала всей кожей, всеми внутренностями, всем естеством, что здесь есть кто-то третий, кроме меня и стола. Секунду я потеряла, замерев на месте, впитывая в себя эту информацию.       Еще полсекунды понадобилось, чтобы схватить стол и вышвырнуть в давно разбитое окно. Еще четверть – чтобы выпрыгнуть самой вслед за черным пятном. Безумно быстро, и все же недостаточно. С шипением сверху на меня обрушилось что-то огромное, задело самым краешком; я вылетела на улицу и безо всякой группировки приземлилась на выпирающий из-под снежного покрывала обелиск развалившихся перил.       Прорвалась невидимая граница темноты, и сквозь дыру на меня ринулось мягкое тепло.

***

      Я не открываю глаза. С самого прихода зимы к власти в этом забытом богом городе я сплю, просыпаюсь и бодрствую, ни разу не моргнув, не прикрыв подернутые туманом глазные яблоки веками – то ли они сгорели в адском пламени Того Дня, то ли сгнили в ходе преображения организма. Поэтому мой взгляд просто постепенно проясняется, и словно сквозь слезы я вижу белый океан с крохотными островками темноты, раздираемой в клочья космическими лейкоцитами. Слезы тоже исчерпали себя, это просто сравнение, привычная метафора, уже почти не находящая отзвука в моей изрешеченной дробью памяти. Как звезды. Наверное, это галлюцинации, вроде той тени в парадной, вроде смешливого ветра и молчаливого, но улыбчивого Танира?.. Нет, эти-то самые что ни есть настоящие, единственное, что осталось у меня. Как чистое, потрясающе неохватное, невообразимо близкое небо, не закрытое свинцовым противорадиационным щитом. Не река, настоящий океан. Видела ли я такое хоть раз в жизни, до или после конца? Поднимаю плохо слушающуюся руку, с небольшим усилием разжимаю судорожный кулак. Безмолвный океан течет сквозь раскрытую ладонь, вливается между пальцами, наполняет меня неземной пустотой.       Господи, я брежу.       Но у меня впереди целая вечность, можно позволить себе немножко побредить.       Прошло время, не знаю, какое именно, но оно точно прошло, прежде чем ко мне осторожно, немножко робко стало возвращаться понимание того, где я и что здесь делаю. Тело задубело и не желало слушаться; еще сколько-то времени понадобилось, чтобы сесть на скрипучий снежный настил. Рядом лежал практически невредимый, только немного покосившийся письменный стол с небольшими выщерблинами на лакированном покрытии. Я потянулась к нему, хотела встать на четвереньки и придвинуться, но вместо этого растянулась на снегу, словно старая больная собака, опираясь только на левую руку. Мысль о том, что мне больше никогда не придется пользоваться ногами, моментально заняла свое место на полочке книжных рядов моей головы. Я уже все поняла, хотя еще и не прониклась сердцем.       Всплыл в памяти легкий щелчок, сопроводивший меня в последнее путешествие к порталу темноты. Неприметный каменный обломок перечеркнул все, и молчание навалилось невыносимой тяжбой на мои не такие уж сильные плечи, одиночество сдавило внутренности. Лед сковал сердце. Звезды перемигивались на расстоянии вытянутой руки от мертвой земли, равнодушно, безлико.       Впервые я потеряла надежду.       Эхо.