1984

На студии сыро, холодно и нет ни грамма кофе – только этот пресловутый Эрл Грей во всех возможных ароматизированных вариациях. Лауда раздраженно выдергивает лепестки нежно-розовых крокусов – и какой только осел додумался их прислать? - В Португалии было слишком жарко, - брюзжит Ники, мешая гримерам. – Здесь слишком холодно. И крокусы ваши жутко воняют. - Ники, успокойся, - примиряюще бормочет менеджер. – Я попрошу другие цветы. Лауда фыркает, качая головой и метко швыряет помятый букет на пол. Текст программы испещрен корявыми пометками неизвестного, загнутый краешек выпачкан коричневой бурдой – знаменитым пятичасовым чаем чертовых англичан. - Где этот долбанный сценарий? – слышно, как тяжело грохочет дверь черного хода. – Вашу мать, я что, должен импровизировать? – невидимый вздорит еще минуты две, перемежая нормальную речь цветистыми ругательствами. - Ты и так почти всегда импровизируешь! – в гримерную залетает режиссер – он взвинчен до предела. – Вот! – рявкает он, обвиняющее указывая пальцем на Лауду. – Твой клиент! И у тебя есть пять минут, чтобы протрезветь! – режиссер вылетает, сметая на ходу гримеров и растаптывая несчастные крокусы. Гонщик фыркает, ожидая увидеть ведущего. Дверь распахивается от пинка, и на пороге появляется Джеймс Саймон бла-бла-бла Хант – Лауда так и не помнит его полное имя. - Так-так, - произносит Хант, покачиваясь с пятки на носок. – Так-так. Мистер правильность всей Формулы-1. Так-так. - Так-так, - передразнивает его Ники. – Мистер алкоголик. Неужели тебя взяли на работу? Джеймс фыркает и качает головой: - Ты все такая же зараза, Лауда. Формула-1 по-прежнему меня кормит, потрясающе! - Ах, да, ты же не гоняешь. - Подумать страшно. Я даже завел личного шофера. Хескет чувств едва не лишился от неожиданности, представляешь! – Хант наклоняет голову, щелкая зажигалкой; светлые выгоревшие пряди падают на глаза. – Ну к черту этот риск. Мне и здесь, - он выдыхает дым, кивая на площадку, - риска хватает. - Забастовки гримеров, например? – язвит Лауда по привычке. - Это страшная вещь – забастовка гримеров, - чересчур серьезно кивает комментатор и широко улыбается. – Рад тебя видеть. Он нехотя пролистывает сценарий, позволяя девушке наложить тонкий слой грима на темные круги под глазами. Где-то орет режиссер, требуя смены декораций, мимо гримерной носятся люди с оборудованием – привычная жизнь для Джеймса, но Ники чувствует себя не в своей тарелке. - У тебя сын недавно родился? – после некоторого молчания спрашивает Хант, отправляя сигарету на дно стакана с водой. - Родился. – Ники кивает, думая, откуда Ханту все известно. - Это хорошо. Замечательно. - На крестины не позову, Джеймс, - твердо произносит Лауда, нахмурившись, но Джеймс только хмыкает, хлопнув его по плечу: - Боже мой, ты подумал, что я напрашиваюсь? Ники, ну даешь! Говорят, Пике обещал начистить тебе морду? Чем ты его так обидел? - Откуда ты все знаешь? – уязвлено спрашивает Лауда. - От верблюда, - хмыкает комментатор. – Колдуэлл, кто ж еще. Я ему бутылку виски и девочек, а он мне маленькие грязные секреты гонщиков. Я, Лауда, становлюсь старой сплетницей. И самое главное, - он заговорщески подмигивает, - мне за это платят. - Все такой же осел, - бурчит Ники. Мимо в очередной раз пролетает режиссер, вопя «все на площадку!», и Хант, критически осматривая себя, поднимается. - Эта программа порвет эфир! – Он мечтательно закатывает глаза. – Впрочем, как и все предыдущие. Все меня любят. - Самодовольный дурак, - улыбается Лауда. – Я тоже рад тебя видеть, кстати. - Еще бы ты не был рад! – парирует Хант и первым выходит на свет софитов. Приглашенная публика вопит от восторга, Джеймс лучезарно улыбается в камеру и непринужденно начинает эфир. Эта программа точно порвет эфир, думает Ники.