Aut Caesar, aut nihil.

"этот парень такой тощий и длинный, словно его растягивали на дыбе", - думает Кенпачи, вгоняя в Нойтору сразу два кое-как обслюнявленных пальца, - "отвратительно костлявый и неестественный". Нойтора дёргается, его брови резко сходятся на переносице, но широкий рот по-прежнему сверкает рядком крупных белых зубов. он ухмыляется, болезненно, из последних сил, но в этой изломанной ухмылке по-прежнему читается страсть сражения, он всегда получает то, чего хочет, и сейчас он хочет пройти свою пытку, улыбаясь. внутри у него всё горит, тело пытается вернуться к исходному состоянию, пытается функционировать как прежде, но он слишком устал, и избежать чужого вторжения больше не сможет. "что ж", - думает Нойтора, - "покажи мне, на что ты способен, шинигами". ему не нравится боль, но нравится ей противиться, поэтому он, изогнувшись как только может - его ноги уже на чужих плечах, ему не убежать, - кусает Кенпачи в шею, до крови, и сплёвывает, а его улыбка становится чуть шире. конечно, за этим следует удар по лицу, но Нойторе кажется - оно того стоило. он показал, что не сдаётся на милость, что в нём ещё остались силы. Кенпачи знает, что это чушь. трепыхания раздавленного насекомого. гордого, но беспомощного. Нойтора и впрямь смахивает на богомола, даже в своей развоплощённой форме. длинные руки свисают жадными лапками, длинные ноги, кажется, принадлежат не человеку. ноги, правда, Кенпачи нравятся, единственная часть этого Эспады, которая его не отталкивает. когда Кенпачи пренебрежительно закидывал их себе на плечи, то неожиданно для себя отметил, что ниже пояса тело Нойторы выглядит несколько менее похожим на тело мертвеца, все мышцы которого уже обнажились, пока он иссыхал. тощие ягодицы сохранили красивую форму, бёдра были жёсткими, накачанными, но почему-то содержали в себе какую-то немужскую привлекательность, а тонкие лодыжки сошли бы за девчачьи, если б только где-то можно было встретить девку на полголовы выше самого Зараки. поэтому, когда Кенпачи с трудом пропихивает в неподатливую задницу поначалу одну только головку, медленно, чтобы не навредить себе же, он старается смотреть вниз. лицо Пятого из Эспады его бесит. острое, длинное, хищноглазое и такое же неподатливое, как зад, но куда менее симпатичное. лицо Нойторы похоже на его собственное лицо. вообще-то, Кенпачи мужикам обычно не вставляет. если точнее, его хватило на один раз, и с тех пор он решил, что лучше хорошей битвы ничего быть не может, а секс любых видов, кроме банальной дрочки ради разрядки, вызывает одно лишь уныние. а дело вот в чём. как-то раз жажда попробовать в жизни побольше завела его в заведение известного толка на окраине Руконгая. в холле, если это можно было так назвать, воняло плесенью и нестиранным бельём, а бабища-сутенерша глядела недоверчиво, но в итоге подсунула ему пацаненка на вид годков 15-16 и каморку на втором этаже. пацанёнок полез к нему сразу же. оглаживал, ластился, как домашний котёнок, глядел заученным слезливым взглядом, постепенно раздевал и раздевался сам. всё это смахивало на замысловатый танец, из тех, что танцуют богатеи, и Зараки не нравилось. хотелось спросить "это, блядь, что за пидорство? ты что, баба?" и уйти. дальше стало хуже. мальчишка плюхнулся на кровать и разведя в сторону какие-то уж совсем детские ножки, смазал невесть откуда взявшимся маслом пальцы и начал оглаживать своё отверстие с таким игривым видом, по которому мгновенно читалось — "я фальшивка". когда он начал себя растягивать, Кенпачи уже сделал вывод, что если весь секс с представителями своего пола выглядит вот так, то уж лучше какая-нибудь бой-баба, вроде Матсумото или Йоруичи, чем это несуразное ничтожество, возомнившее из себя куртизанку. он ждал от секса с мужчиной яростной схватки за доминирование, оттого и затеял этот эксперимент. даже если по умолчанию и решено, кто кому вставляет, но доминировать можно и силой воли, это читалось бы во взгляде. во взгляде парня перед собой он видел равнодушную пустоту. трахать куклу не веселее, чем трахать ладонь. для приличия он, конечно, пареньку засадил, не зря же пришёл, но от дальнейших проб решил воздержаться. по крайней мере, до сегодняшнего дня. ещё до того, как определился победитель их противостояния, Кенпачи знал — он возьмёт этого Эспаду силой, если выиграет, а Нойтора в случае выигрыша попытается взять его. это было и в стиле их драки, агрессивном и подавляющем, и в одинаковом безумном огне на дне их глаз, это было в самом смысле их существования. оба любили играть со смертью, оба не боялись попасться ей на крючок. и если уж забирать у противника жизнь, то забирать все её стороны, оголять каждый нерв, разодрать его до костей, вывернуть наизнанку. член Кенпачи входит в Нойтору с трудом, и им обоим невыносимо больно, и они оба улыбаются, улыбаются так широко, что мышцы на лице начинает сводить. когда Кенпачи всё-таки поднимает голову, чтобы посмотреть и увидеть, борется ли соперник, он видит своё отражение. он чувствует, что на его члене уже появилась чужая кровь, и он счастлив и взбешен одновременно. "если бы я раньше знал", - думает он, - "что бывает так, пошел бы я на это? это похоже на извращенную форму мастурбации. это похоже на пиздец - я ебу себя, чё ж не буквально-то?". мысли распаляют его, и он, наконец, входит на всю длину. это хорошо настолько, что яйца, кажется, могут лопнуть от возбуждения, и подсознательно Кенпачи отмечает: "охуенно. с этим омерзительным типом мне охуенно". Кенпачи трахает Нойтору, сжав оба его запястья в одном своём кулаке, вдалбливает его в белый, блёклый песок. то, что они делают, — это, по сути, даже не секс, и уже даже не битва — Нойтора проиграл, окончательно и бесповоротно, из шести его рук осталось только три, его раны восстанавливаются едва ли быстрее, чем у обычного человека. это всплеск адреналина перед финалом. маленькая награда для Кенпачи, возможность окончательно раздавить противника. маленькая награда для Нойторы, возможность не дать себя раздавить. сражение воли после сражения тела. их отгораживает от реальности какая-то невзрачная колонна, жалкие останки одного из разгромленных зданий Уэко Мундо. никто не вмешается в их последнюю схватку, а если кто и попробует, малышка Ячиру никогда не позволит испортить Кен-тяну всё веселье, о, нет. эта девочка понимает толк в битвах. поэтому можно вот так, до искр в глазах, вставлять в этого ублюдочного арранкара свой член, смеяться вместе с ним, танцевать вместе с ним не тот, изящный танец девок и аристократов, а свой первобытный и одновременно сказочный танец безумия. "этот кусок дерьма очень похож на сказочного злодея", - фыркнул про себя Кенпачи при первом взгляде на Пятого Эспаду, - "будто длинный бес или какой-нибудь сраный Румпельштильцхен". в сказках Кенпачи не разбирался, но демонически-невразумительный вид Нойторы заметил сразу, от оружия и воротника, до нелепо загнутых сапог. а теперь он может свободной рукой и вовсе схватить совершенно дьявольский, единственный оставшийся рог, заставляя арранкара окончательно задохнуться. Нойтора извилисто матерится ему в самое ухо, и в потоке мата Кенпачи отчего-то слышится "быстрее", и это почему-то кажется естественным - выполнить эту просьбу. словно они не горят на костре в африканской сказке, а занимаются каким-то совершенно будничным делом, вроде перепихона. член у Нойторы, как и весь остальной Пятый Эспада — длинный, но слишком тонкий, и сейчас он стоит так, будто готов взорваться, головка сочится предэякулятом, а яйца словно окаменели, настолько они тяжёлые. подрочить, когда тебя уже согнули пополам, нереально, поэтому Нойторе приходится довольствоваться жалкими попытками потереться членом о живот Зараки, проклиная про себя свою слабость. из задницы, кажется, чуть ли не хлещет кровь, ранения отдаются эхом во всём теле при каждом толчке, а он ещё и едва не подмахивает этому блядскому жуткому шинигами с перекошенным лицом, странной прической и изувеченным шрамами шкафообразным телом. он не любил такое, он любил подчинять, любил побеждать, брать в рабство, выкалывать глаза и заставлять беспрекословно следовать каждому своему слову до самого конца. и то, что сейчас его тело поддалось этой жаркой битве за то, чья воля сильнее, уже делало его побежденным. он ухмылялся на автомате. вторую схватку он тоже проиграл. но соперник этого никогда не узнает, пусть думает, что Нойтора возбудился специально. он останется равным ему, хотя бы равным. чёрные волосы лезут в глаза, лицо раскраснелось и подрастеряло хищность, повязка сползает с Дыры Пустого, звон чужих колокольчиков сводит с ума, а болезненные сбивчивые движения чужого члена внутри теперь уже каждый раз вызывают предательские сиплые стоны, но Нойтора будет улыбаться. улыбаться, пока враг его не прикончит. когда Кенпачи кончает, ему кажется, что время на секунду останавливается. как в драке, когда перед тем, как меч противника тебя ранит, всё вокруг словно замирает в ожидании страшного удара. а потом на него обрушивается реальность, и, выходя из чужого искалеченного тела, он, прицельно смотря Нойторе в глаза, одним движением сжатого кулака доводит Пятого Эспаду до оргазма. поднявшись, Кенпачи натягивает одежду, медленно поднимает отброшенный меч, и, отойдя на несколько шагов, стоя спиной к распластанному по песку Нойторе, тихо произносит: - я не буду добивать того, кто больше не может драться. сзади слышится изломанный протестующий шорох, и Кенпачи, конечно, знает, что за этим последует. и, пожалуй, ему даже немного жаль.