Тридцать первая весна

«С тобой проводит ночи 31-ая весна И без сомнения ревнует ко всему, И без сомнения ревнует ко всему, бьёт стекла. А я прощаюсь с городом просоленным, куда В любое время не доходят поезда…» © Ночные снайперы «31-ая весна»

«Трагическая случайность…» «Никто не мог предугадать…» «Это не ваша вина…» «Нельзя спасти всех…» Они как будто сговорились. Сэмюель-старший хотел второго сына, Сэмюель-младший хотел брата — Судьба ответила ворохом бесполезных банальностей и одной на двоих могилой: «Сибилла Ваймс. Любимая мать и жена. Ваймс-Нерождённый». Или что-то наподобие — почему-то Ваймс никак не мог запомнить эту несчастную пару строчек. Защитные механизмы его психики всегда были довольно своеобразными. «Она казалась такой здоровой, кто бы мог подумать…» Он думал только об одном: «Дорогие все, засуньте свои соболезнования себе в зад, заранее спасибо». Ваймс очень старался остаться Ваймсом, и у него почти получалось. Вопреки обещаниям, время скорее увеличивало ущерб, нежели лечило: в волосах заметно прибавилось седины, а на лице — морщин. Не мягких и естественных, делающих старение красивым, а других: глубоких, резких, пролегающих между бровями и в уголках губ. С каждым днём кожа всё сильнее стягивалась и словно бы застывала, становясь похожей на идущий трещинами и не справляющийся со своими обязанностями слой защитного лака. Всё городское население от Теней до Анкских холмов, испуганно озираясь по сторонам и понижая голос до шёпота, обсуждало, кого в семье Ваймс сердце подвело сильнее. Глава этой самой семьи всё так же успешно выполнял обязанности Командора Городской Стражи, всё так же задерживался на работе допоздна и всё так же плевал на общественное мнение. В предрассветные часы за закрытыми дверями и глазами он слышал стук земли о полированную крышку гроба вместо когда-то привычного стука старых, истёртых подошв о каменные дороги анк-морпоркских улиц, но это не имело никакого значения. Практически всё не имело никакого значения.

***

Аритмичные часы в приёмной патриция сводили посетителей с ума юбилейный тридцатый год, в кабинете каминный огонь с треском жрал подкинутые ему дрова — так же весело и быстро, как Анк-Морпорк жрал своих собственных граждан, — а Ветинари медленно складывал лежащие на его столе листы в аккуратные стопки. Вообще-то согласно неписаным правилам Космологии в этот момент должно было произойти что-нибудь достойное гордого названия «Знак». Оглушающий раскат грома, короткое, но преисполненное Значения землетрясение, град размером с куриное яйцо — сгодилось бы всё. Но, видимо, отвечающая за подобные события высшая сила решила, что каждый имеет право на обеденный перерыв и смертные вполне могут какое-то время обойтись без неё. — Я устал, Ваймс. Ваймс только пожал плечами. — Не ты один. — Ты не понял. Я окончательно и бесповоротно устал. «А». Когда-нибудь это должно было случиться, но Ваймс, будучи тактиком, а не стратегом, был слишком занят просчётом ближайших ходов, чтобы думать о финале партии. Теперь ему приходилось судорожно разрываться между вряд ли уместным «Что, уже?», излишне саркастичным «И кто же счастливый преемник?» и каким-то очень глупым «И ты туда же». К счастью, его размышления прервали: — Ты пойдёшь со мной? Или к несчастью. — Ты окончательно сошёл с ума. — Ещё скажи, что ты не ожидал подобного предложения. — Как бы тебе помягче намекнуть… Ветинари подался вперёд плавным, насмешливым движением хищника, заранее уверенного в своей победе. — Ваймс. Эти игры устарели настолько, что о них нелепо даже вспоминать. Ты пойдёшь со мной? Да или нет. Маленькая часть мозга Ваймса, отвечающая за привычки и инерцию, билась о стенки черепа и истошно верещала о Здравом Смысле, Разумности и Правильности. Прислушиваться к ней было так же нелепо, как и вспоминать об Этих Играх. Пройденных этапов и сожжённых мостов уже очень давно стало слишком много. — Мой сын… — Да ради всех богов. Ваймс сделал глубокий вдох. Затем ещё один. И ещё. У него не было ни одной причины соглашаться. Да, это было логичным, но всё равно безумием. По стольким параметрам, что для списка с их перечисления не хватило бы всех существующих и несуществующих видов чисел. Причин отказываться было ещё меньше. Вещи, ради которых следовало бы остаться, можно было пересчитать по сломанным и не до конца вылеченным пальцам одной руки. «Да или нет. Да или нет. Да или…». Ваймс устало провёл рукой по лицу и кивнул, не открывая глаз.

***

— Это действительно было так необходимо? Нет, конечно, Ваймс понимал, что, когда речь идёт о Ветинари, рассчитывать на что-то незамысловатое глупо, и морально готовился к чему-нибудь эдакому, но… Повесить на себя хищение государственного имущества в особо крупных размерах, причём настолько открытое и беспардонное, что даже далёкие от законопослушности граждане Анк-Морпорка искренне возмутились и речь на самом деле зашла о ссылке? Боги с ней, с необходимостью. Как?! Впрочем, понятно, как. Председателя Королевского Банка Мойста фон Липвига каким-то похожим на магию образом любили все, сочувствовать ему было легко и приятно, а жертву он из себя изображал крайне профессионально. — Ш-ш-ш, прислушайся. Среди беспорядочного гудения собравшейся перед дворцом толпы Ваймс уловил крики «Долой тирана!» и «Даёшь справедливое правительство!». — Мои агенты, — пояснили ему в ответ на отвисшую челюсть. — Но… Зачем? Ветинари отвернулся от окна, подошёл к Ваймсу на расстояние вытянутой руки и лукаво прищурил глаза. — Затем, что работающая, полезная, если можно так выразиться, тирания требует работающего и полезного тирана. А второго меня нет и никогда не будет. «Какая скромность», — ехидно подумал Ваймс, но промолчал. Он понимал, что это правда. И да, теперь он понимал необходимость. Ветинари с задумчивой улыбкой вытянул руки вперёд. — Ну что, Ваймс, на бис? Ваймс с кривой усмешкой защёлкнул наручники на его запястьях. — На бис. Ни один из них, переступая порог Продолговатого кабинета, не оглянулся. Толпа расступалась перед ними, как, согласно легенде, расступалось Круглое море перед жрецом бога Ио Мошем: плавным, медленным, единым движением; слегка подрагивая под действием сжимающего воздух напряжения и непреодолимой внешней силы. Тишина звенела и оглушала, где-то на периферии зрения Моркоу с улыбкой отдавал честь, а Ваймс окончательно понимал, что может вернуться, но не вернётся. Никогда. Когда они наконец-то сели в карету, Ветинари поднёс руку ко лбу — связывающая его запястья цепь дёрнулась и жалобно звякнула в такт движению колёс. — Знаешь, честно говоря, я предпочёл бы что-нибудь поинтереснее. Всё-таки заканчивать без преувеличения выдающуюся карьеру хищением, пусть и в особо крупных размерах… Увы, боюсь, «что-нибудь поинтереснее» могло закончиться отделением моей головы от тела. Что было бы очень досадно: она всё ещё может неплохо мне послужить. Гораздо более досадным было то, что о своей собственной голове Ваймс ничего подобного сказать не мог. — Что ж, как я понимаю, теперь моя прямая обязанность — удостовериться, что эта твоя голова служит только тебе. И, что бы ты себе ни думал, я намерен отнестись к этой обязанности очень серьёзно. Улыбка, которую он получил в ответ, была настолько искренней, насколько это вообще было возможно. — На меньшее, мой дорогой Ваймс, я и рассчитывать не смею.

***

От маленького двухэтажного дома до дороги между Сто Латом и Анк-Морпорком — пятнадцать часов ходьбы, до побережья — всего полтора, но пейзаж, в отличие от направления и расстояния, неизменен: низкие травы плоской равнины, изредка перемежающиеся тонкими деревьями с почти прозрачной листвой. Когда-то Ваймс своими глазами видел бесконечность клатчских пустынь и заснеженных лесов Убервальда, но эти воспоминания уже давно свернулись в маленький клубок без цвета и запаха, уступив место более актуальным городским улицам. Теперь Ваймсу приходилось заново привыкать к самому факту существования открытых пространств. Стоящий на пороге Вилликинс, который вместе с Сэмом приехал сюда неделей раньше, учтиво поклонился и сообщил, что, если уважаемые господа желают перекусить с дороги, стол в гостиной ждёт только их. Уважаемые господа желали и были очень благодарны за предусмотрительность. Импровизированное новоселье началось с того, что Ветинари резко рванулся вперёд, перепрыгнул стол, плавным, неразрывным движением перекатился по полу, захлопнул бывшее открытым буквально секунду назад окно и застыл, дёргано сжимая рукой деревянную раму. Звуковое сопровождение в виде свиста и хлопка окружающая реальность зарегистрировала с опозданием. Как и звон упавшей на пол ложки. Ваймс как ни в чём не бывало сел за стол и прокомментировал произошедшее со свойственным ему тактом и пониманием: — Да кому ты теперь нужен? В ответ Ветинари сложился пополам, затем, падая на колени, втрое — из его горла неравномерными, прерывистыми толчками начала вырываться мешанина хрипяще-булькающих звуков, а медленно сползшие по стеклу пальцы принялись сбивчиво царапать подоконник. Примерно так же выглядел сам Ваймс после похорон Сибиллы, когда до его подсознательного и бессознательного уровней наконец-то дошло: всё. Совсем всё. И эти же уровни сейчас подсказывали: лучшее, что ты можешь сделать, оказавшись невольным свидетелем подобного осознания, — притвориться, что ничего не происходит, и дать человеку его пережить. Намазывание масла на хлеб — отличный отвлекающий манёвр и очень расслабляющее занятье: ход ножом вперёд — «Хорошо, что сейчас раннее утро, и Сэм ещё спит», ход ножом назад — «Хоть бы он там не задохнулся. Вроде не должен», ход ножом вперёд... Спустя несколько шорохов, тихих шагов и большой упавшей на стол тени к этому танцу присоединилась вторая пара рук. Ход ножом вперёд с одной стороны стола: «Спасибо, продолжай молчать». Ход ножом назад с другой: «А? О чём ты вообще?». Им обоим срочно нужен был какой-нибудь природный катаклизм. Судя по раздавшемуся на лестнице топоту, боги решили точно так же и в кои-то веки решили подсобить. — Папа! — Привет, Сэм! Ваймс с улыбкой подхватил на руки подбежавшее к нему торнадо и закружил вокруг своей оси. Снова почувствовав под ногами твёрдую почву, оно не менее радостно закричало: — Дядя Хэвлок! Лицо Ваймса рефлекторно одеревенело. Услышав это в первый раз и увидев во взгляде тогда ещё патриция угрозу убийства, он приложил все усилия, чтобы показать: нет, нет, что вы, ничего смешного, абсолютно ничего смешного, я не собираюсь ржать в голос, с чего вы вообще взяли. Прошло четыре года — каждый раз, как первый. Ответное приветствие Ваймс, занятый расслаблением лицевых мышц, пропустил. — Дядя Хэвлок! А вы теперь будете жить с нами? — Скорее это вы будете жить со мной, — невозмутимо поправил Ветинари. — Здорово! А вы научите меня жонглировать ножами? «Здравствуй, головная боль. Возможно, когда-нибудь я смогу тебя полюбить».

***

«Анк-Морпорская Правда» доходила до этого забытого всеми богами края с опозданием, но всё-таки доходила. Ветинари попросил об этой мелкой услуге в качестве платы за тридцать лет спокойствия и порядка, и общим решением было: «Да пусть его, если ему так хочется». Ещё тогда Ваймса царапнуло Нехорошее Предчувствие по этому поводу, но вмешиваться было глупо и как-то некрасиво. — Смотри-ка, фон Липвиг затеял очередную денежную реформу. Сколько раз ему говорили: «Не сломано — не чини», — но нет, ему всё равно неймётся. — Очень интересно, очень, — ответил Ваймс, без энтузиазма рассматривая кроссворд. — Как там поживает демократия? — Так себе. Находящийся у власти коллектив выдвиженцев от народа провёл налоговую реформу, увеличившую эффективность системы впятеро, стабилизировал Анк-Морпоркский доллар и продлил торговый договор с Убервальдом без изменения условий. Несчастный кроссворд был окончательно оставлен в покое — Ваймс поднял голову и изумлённо поднял правую бровь. — Э… Прости меня, далёкого от политической вселенной, но, по-моему, эти ребята заслуживают большего, чем «так себе». Ветинари посмотрел на него одним из прибережённых специально для Сэма взглядов, а именно: «Я понимаю, что тебе только шесть, но это уже чересчур». — Ваймс. Большая часть этих «выдвиженцев от народа» — мои люди. «Здравствуй, подвох, я так тебя ждал». Действительно, уж за тридцать-то лет можно было хоть чему-нибудь научиться. Длинная тирада из разряда «Никто ничего другого и не ждал, но это не оправдание» была в корне пресечена насмешливым: — Не напрягайся ты так. Во-первых, я сказал «большая часть». Во-вторых, я отвечал только за обучение и, собственно, выбор. Всё остальное, происходящее в настоящем времени, — их собственные мозги и совесть. Лично я действительно вышел из игры. — Как-то это… слабо утешает. Ветинари в бессильном раздражении склонил голову набок. — Ах, прошу простить и позволить дать урок далёким от политической вселенной. Переходный период необходим, Ваймс. Хочешь броситься в омут с головой в повседневной жизни — пожалуйста, это твоя и только твоя голова. В политических реалиях последствия такого поступка гораздо более катастрофичны. Возражать было нечем: подковёрная борьба, тонкие интриги и далеко идущие планы никогда не были сильной стороной Ваймса, и Ветинари знал об этом, как никто другой. — Семейный скандал отменяется, как я понимаю? Ответом ему были поднятые вверх руки и усталое мотание головой.

***

Семейный скандал случился несколькими днями позже. Ваймс практически вытолкнул Ветинари на улицу, в стылый воздух поздней зимы, в открытую ночную темноту, с которой узкий серп луны и несколько жалких, едва видных звёзд боролись практически безуспешно. Уже то, что дверь захлопнулась с тихим щелчком, а не перебудившим весь дом грохотом, было победой. — Не учи моего сына плохому. — То есть, когда вы с ним весело машетесь палками, ты учишь его хорошему? — Ты действительно не видишь разницы между «уметь владеть мечом и защищаться» и «как ударить человека чем угодно так, чтобы он как можно скорее умер»? — О да. Смерть наверняка является для твоего сына новостью. Мои изви… Только после того, как Ветинари медленно поднялся в сидячее положение, сжимая пальцами переносицу, Ваймс понял, что его пальцы каким-то бессознательным образом оказались сжаты в кулак. А кулак — выброшен вперёд. — Ты даже не представляешь, как давно я мечтал это сделать. Из-под закрывающей лицо руки осторожно выглянул уголок губ. — С самой первой встречи? — Хорошо, представляешь. И вот, свершилось. Чего только не случается в жизни, кто бы мог подумать. — Когда ты трахал этого юнца Томми, ты говорил себе то же самое? Удар ниже пояса за удар в нос — явно неравноценный обмен, но когда это Ветинари играл по справедливости. — Откуда ты… Забудь. Глупый вопрос. Какое твоё вообще дело? — Ты, знаешь ли, был Командором Городской Стражи. Твой срыв означал катастрофу. Разумеется, я следил за тобой. Не волнуйся, не слишком пристально: пока твои развлечения ограничивались курением и сексом, я вписывал ситуацию в список «всё под контролем». Намёк был более чем прозрачен, и Ваймс, практически упав на покрытую тонким льдом землю, рваным движением засунул в рот сигару и со второй попытки смог её поджечь. — Я не стал бы. Ты же знаешь, что я не стал бы. Я не схватился бы за бутылку как минимум из уважения к памяти Сибиллы. Послышался тихий шорох — Ветинари сел рядом: недостаточно близко для того, чтобы активировать защитные рефлексы, но достаточно, чтобы ощущаться на самой грани между поддержкой и навязчивостью. — Я не знал, я был практически уверен. Сам понимаешь, какое слово здесь ключевое. Нельзя не рассмотреть все варианты. В утешение могу сказать: я точно знал, что ты упрям. И что ты действительно любил её. До сих пор любишь. И, полагаю, будешь любить всегда. Ваймс усмехнулся и выдохнул маленькое облачко пара — смесь самого дыхания и сигаретного дыма. — Знаешь, а ведь вначале этого не было. То есть… Мы были просто здравомыслящими людьми. Которые поступили логически. Но потом… — Её очень сложно было не полюбить. Я знаю. — Ты… — Не в том смысле, о котором ты думаешь. Но да. Тишина снова вступила в свои законные права: Ветинари спокойно смотрел вперёд, а Ваймс — вниз, на узоры сероватых разводов, объявляющих приближение весны. Присутствие кого-то, кто действительно понимал, молчал и просто был странным образом успокаивало. Словно бы развязывало и складывало аккуратной стопкой последние затянутые в мёртвый узел нити. Ваймс даже не знал об их существовании, но теперь, когда они окончательно исчезли, в последний раз аккуратно и почти ласково сдавив лёгкие, поднимать голову и делать глубокий вдох стало значительно легче. — Не учи моего сына плохому. «Не делай этого, сволочь, он — последнее, что у меня осталось». Резкий, угловатый, теряющийся в дыму профиль подался вперёд на три миллиметра. — Хорошо. Перейду к клатчскому. Должен же он уметь сказать что-то кроме «Иди-ка ты Туда, Куда Солнце Не Светит». — Да уж, — сказал Ваймс, поднимаясь на ноги и протягивая Ветинари руку — говоря своё самое большое и искреннее «спасибо» за все годы их знакомства, не прибегая к словам, — из меня в этом деле учитель явно никудышный.

***

— Слушай, почему ты называешь моего сына Сэмом? Не пойми меня неправильно, я не против. Просто ты не склонен к сокращением. — Просто для того, чтобы не запутаться. Сэмюелем я в своей голове называю тебя. Вот уже семь с половиной лет. — О. Э… Ну… — Ну или ну? — Ну ну. Ответная услуга? — Я уже думал, ты никогда не спросишь.

***

Желание Сэма выйти поиграть и в процессе отойти от дома как можно дальше было непредсказуемым явлением. Мартовские ливни — тоже. Где-то посередине две непредсказуемости встретились, и теперь Вилликинс готовил для Сэма тёплую ванну и тёплую постель, а Ваймс сидел у камина в одних трусах и стучал зубами от холода и злости. Насмешливый взгляд одетого, весь вечер просидевшего в доме и довольного жизнью Ветинари на настроение влиял отнюдь не положительно. — Да-да, я идиот, и выгляжу, как идиот. — Тебе идёт. Ваймс резко вскинул голову, всмотрелся в голубые под янтарным отражением каминного пламени глаза и с неотвратимостью летящего в голову кирпича осознал всю глубину своей ошибки. Это взгляд не был насмешливым. Точнее, он был не просто насмешливым. «Этого ещё не хватало». Хотя, если подумать, только этого и не хватало. Какой смысл цепляться за последний здоровый орган, если все остальные окончательно и бесповоротно отказали? Ваймс всегда знал, что когда-нибудь оступится, выберет неправильную Штанину Времени и окажется прижат к какой-либо поверхности; вот только в этих старых, давно потерявших свою актуальность планах на нежелательное будущее он был полностью одет, и Ветинари вцеплялся ему зубами в глотку, а не губами в губы. Уж за пятьдесят-то три года можно было понять, что ничто в жизни не идёт по даже самому продуманному плану. А потом Ваймс получал ответы на все свои казавшиеся забытыми за ненадобностью вопросы. Да, его тело всё ещё работало нужным образом. Да, Ветинари действительно не только выглядел худым и длинным. Да, идущая по позвоночнику в голову волна тепла — бесспорно, самая согревающая и самая сильная из всех существующих волн. Что характерно, вопрос о Правильности или Неправильности даже не поднимался. Просто потому что… Да кому они оба теперь были нужны?

***

Утро встретило Ваймса неожиданным полётом с кровати и бодрящим ударом копчиком о пол. — Ты знаешь, — пробурчал он, опираясь на локоть и потирая поясницу, — есть очень много менее травматичных способов сообщить о том, что полная страсти ночь была ошибкой и поднимать эту тему не следует. Черты лица свесившегося с кровати Ветинари дёрнулись и, совершив непривычную работу, сложились во что-то, приближенное к виноватому выражению. — Ничего подобного в моих планах не было. Я просто не привык просыпаться с кем-либо в одной постели. А раз соответствующие ситуации рефлексы отсутствовали, в ход пошли другие. Ваймс только покачал головой и, медленно, неуклюже поднявшись, опираясь на протянутые с кровати руки, подумал, что с сегодняшнего дня словосочетание «утренняя неловкость» будет иметь новый, откровенно пугающий смысл. Впрочем, старый смысл тоже никуда не делся. К тому моменту, как они оба с презентабельным, не вызывающим никаких подозрений видом сели за стол, Ваймс уже не знал, чего ему хочется больше: разбить всё бьющееся, задушить всё живое или просто тихо повеситься. Видимо, Ветинари откопал где-то на задворках своего мозга понятие «сострадание» и решил протянуть руку помощи: — Сэмюель. У тебя на всё лицо растянута надпись «Я хочу задать вопрос». Смелее, я весь внимание. «Ну хоть так». — Раз ты настаиваешь… У тебя, судя по прошлой ночи, богатый опыт. Мне просто любопытно, откуда. — Ты будешь очень удивлён, но когда-то я, как и все люди, был молод и не связан никакими обязательствами. — Допустим. А потом? Зажатая в руке Ветинари ложка описала в воздухе размытый полукруг. — А потом были послы дружественных нам государств. Ты же прекрасно понимаешь, что девяносто девять процентов этих послов вместо налаживания дипломатических связей занималось банальным шпионажем. А какой же у нас старый, как само понятие цивилизации, способ шпионажа? Лицо Ваймса стремительно начало вытягиваться. — И ты соглашался? — В большинстве случаев нет. Однако если предложение было сделано достаточно умно… Да, соглашался. Взамен, разумеется, врал напропалую. — На данном этапе лицо Ваймса приблизилось к критической отметке «лошадь». — О боги, Сэмюель. Неужели тебя действительно что-то в этом удивляет? Он резко сглотнул и закашлялся. — По идее, не должно бы. Но да. Тебе и вправду нравилось быть патрицием, не так ли? — А тебе нравилось быть стражником? Хороший вопрос. И, по совместительству, ответ. — Нет. Я им просто был. — Здесь то же самое. Но признаюсь: иногда, иногда это действительно было — за неимением лучшего слова — весело. Кстати, прошлая ночь была не только весельем, если тебя это волнует. Ваймс огромным усилием воли подавил желание обхватить голову руками и побиться ею об стол. — Это я и так понимаю. Меня больше волнует вопрос «что дальше?». — Сэмюель. — Брови Ветинари коронным движением взметнулись вверх. — Мы до конца своих дней заперты в небольшом доме посреди Ничего. Сам-то как думаешь, что дальше? Просто удивительно, как обнадёживающе звучало нечто настолько безнадёжное. — Логично.

***

Стоящие у камина пустые банки жалобно прижимались друг к другу, образуя конструкцию, держащуюся скорее на честном слове, чем на каких-либо физических силах. Врывающийся в комнату через открытое окно ветер подхватывал запахи яблочного, апельсинового и томатного соков и разносил по всем направлением с энтузиазмом гонца, которому наконец-то поручили доставить благую весть. — Так. Ладно. Как насчёт «я никогда не подделывал документы»? Оба трезвых, как стекло, игрока одновременно запустили носы в свои кружки. Идиотизм происходящего уже давно перепрыгнул все мыслимые пределы, вальяжной походкой пересёк немыслимые и теперь радостно кричал: «Опьянение!» — на том особом психологическом уровне, который отвечал за самообман. — Сэмюель, пора менять тему. Если мы и дальше будет идти дорогой противозаконности, то очень быстро лопнем. — Хорошо, меняй, твоя очередь. — Хм-м-м, дай подумать… Я никогда не посещал Шлюшьи Ямы. Ваймс досадливо поморщился и сделал очередной глоток. — Подожди, — удивлённо наклонил голову Ветинари. — Это было до твоего вступления в Стражу или после? — После, Хэвлок. Очень сильно после. Я бы даже сказал, совсем после. Уже после смерти Сибиллы. — И как я умудрился это пропустить? — Это было всего один раз. Не думаю, что твои люди смотрели за мной двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. — Твоя правда. И твоя очередь. — Что ж, я никогда не был незнакомцем в тёмном переулке. Ветинари ностальгически улыбнулся и выпил. — Серьёзно, Хэвлок? Серьёзно?! — Как я уже говорил, когда-то я тоже был молод. Но я никогда не бегал от вервольфов. В сощуренных глазах Ваймса отчётливо читалось пожелание приобрести этот недостающий опыт. «Чёрт возьми, такими темпами мы действительно лопнем и действительно очень быстро». — Послушай, ну должно же быть что-то, чего мы оба не делали. Я не знаю… Я никогда не бегал от вампира голым. Ветинари с каменным лицом потянулся к кружке. Ваймс глубоко вдохнул… — Не спрашивай. Пожалуйста, не спрашивай. …и рассмеялся. Он смеялся точно так же, как смеялся очень давно, после победы над драконом, в другой, забытой и похороненной жизни: за мир, за спасение душ, до неудержимых слёз и каким-то магическим образом украшающей голос хрипоты. Так, как думал, что никогда уже не сможет. Ветинари одобрительно улыбался — он тоже не мог не помнить тот смех, ставший для них своеобразной точкой отчёта и невозврата. И тоже, наверное, думал, что никогда уже ничего подобного не услышит. — О боги… О боги… Я не могу… Фух. Ну должно же быть что-то… — На самом деле, это очень просто. — Ветинари взял кружку и поднял её вверх, словно бы объявляя тост. — Я никогда не умирал. Ваймс кивнул и тоже поднял свою: за такое и впрямь не грех было бы выпить.

***

Ваймс перемахнул через подоконник и сел рядом с задумчиво курящим Ветинари. «Дело о нелицензированном воровстве сигар» закончилось быстро и как-то бесславно, но радовало уже то, что само преступление не было бредом или галлюцинацией: стройный ряд лежащих на земле окурков выглядел по-настоящему внушительно и никаких сомнений в собственном существовании не оставлял. И да, раз уж излюбленным местом для символичных разговор стало «на улице, сразу после порога», сюда явно нужно было поставить скамейку. Морозить зад — развлечение, конечно, бодрящее, но глупое и не особо безопасное. Ничего нового, разумеется, но ведь изначальной идеей Великого Переезда было изменение образа жизни, а не его сохранение. Покурили. Помолчали. Опять покурили. — Двадцать шестое марта. Сегодня начался бы тридцать первый год моего патрицианства. «А». «Новейшая история Анк-Морпорка» явно нуждалась в перечитывании. — Тридцать лет, — продолжал Ветинари. — Я ни о чём не жалею и не пожалею никогда, но… Тридцать грёбаных лет. Иногда мне кажется, что я застрял в этом марте навсегда. Как ты — в своём мае. Ваймс усмехнулся. Для него эта истина устарела настолько, что её упоминание не значило абсолютно ничего. Обычный факт, какое-то не относящееся к эмоциональной плоскости событие: пройдено, пережито, принято. — Если бы в этом мире существовала хоть какая-то справедливость, мы всё-таки сдохли бы при исполнении обязанностей. Ветинари на удивление опытным жестом запрокинул голову и разбавил воздух столбом сигаретного дыма. — Справедливости нет. Но есть её подобие. — Хреновое подобие, скажу я тебе. — Да брось. — Пронизывающая хрипловатый голос насмешка перекинулась с его обладателя на собеседника. — Неужели всё действительно настолько плохо? Ваймс на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как легко повинуются и расслабляются мышцы, которые всего несколько месяцев назад казались застывшими намертво, прислушался к доносящимся из дома радостным крикам Сэма и перевёл взгляд на свои руки. — Нет. Нет, но… Ветинари понимающе улыбнулся. — Слишком много дел и слишком мало времени? — Да дел-то как раз практически и не осталось. А вот времени действительно слишком мало. — А его хоть когда-нибудь было достаточно? Где-то далеко, почти в конце извилистого коридора памяти всплыл образ юнца, с восторгом смотревшего на сержанта Джона Киля и даже не подозревающего, что тридцать лет спустя он окажется на месте предмета своего обожания в самом что ни на есть буквальном смысле. — Что самое смешное, да. Знаешь, когда-то мне и впрямь казалось, что впереди целая вечность и спешить совершенно некуда. Одна из немногих глупостей, по которым я искренне скучаю. Ветинари закрыл глаза и улыбнулся. — Да. Да. Но это неважно. Как показывает практика, главное — не сколько, главное — как. Ваймс расслаблено откинулся на стену и улыбнулся тоже. Сколько же нужно потерять человеку, чтобы понять, что естественное течение времени действительно не так уж и важно. Важно только вот это: хрупкое, ускользающее, настоящее по дате и по сути. И если мерить не количеством, а качеством, то, пожалуй, оставшийся срок вполне можно было назвать маленькой вечностью.