Оборот колеса («The Spinning Wheel»)

Если бы Наташа Романова знала, что секретная операция, намеченная на этот вечер, закончится порванным платьем от Веры Вонг, двумя серьезными растяжениями и долгом в двести сорок евро перед австрийским посольством, она бы потребовала у Фьюри сверхурочные. К сожалению, она узнает об этом слишком поздно. Время близится к 20:00, и она сидит в одном из роскошных кресел Золотого зала Венского музыкального собрания. Рядом с ней — скрестивший ноги Бартон; его рука лежит на бедре, где под сшитыми на заказ брюками от Дзаниери закреплен небольшой колчан. У Наташи лучше получается притворяться расслабленной. Клинт то и дело бессознательно поправляет галстук и кидает взгляды на цель, сидящую в пятом ряду. Это нечистый на руку бизнесмен и «любитель» беззащитных сирот-мутантов — следующий в списке Щ.И.Т.а на отстрел. По всей видимости, встречи с высоким искусством всегда сопровождаются встречами воротил черного рынка. Наташа кидает на Бартона косой взгляд и, достав помаду из сумочки, начинает аккуратно подкрашивать губы. Помада — всего лишь бесполезный аксессуар, знак принадлежности к высшему обществу, но без нее никак не обойтись: сейчас все дамы в ожидании начала концерта занимаются тем же самым. Наташа, как ни старается, не может найти смысл в прихорашивании, результат которого в темном зале все равно никто не увидит, но, тем не менее, продолжает покрывать губы ярко-розовым блеском. Она бы с куда большим удовольствием выбрала бесцветную гигиеническую помаду. Она вспоминает, как Иван водил ее в Мариинку на балет и оперу: на «Бориса Годунова», на «Князя Игоря»… У нее успел сформироваться вкус к русской классике, и она отрешенно сожалеет о своем полном невежестве в немецком и французском искусстве. Сегодняшний концерт посвящен то ли какому-то выдающемуся музыканту, то ли празднованию чьего-то юбилея. Венский филармонический оркестр под руководством Меты уехал на гастроли, так что программа состоит исключительно из камерных произведений. Наташу и Бартона не интересуют детали, все-таки музыка у них сегодня на втором плане. Как только объявляют начало концерта и на сцену выходят оркестранты в смокингах и вечерних платьях, Бартон, по-видимому, расслабляется. Наташа знает, что он склоняется скорее к Битлам, Криму и Билли Джоэлу, чем к классике, — и, тем не менее, слушает он не менее внимательно, чем она. Мультизадачность — всего лишь одно из многих условий, необходимых для их работы. А вот ближе ко второй половине вечера события начинают принимать непредвиденный и даже катастрофичный оборот, хотя их цель, Резник, пока что ведет себя тихо — по всей видимости, ждет окончания концерта, чтобы встретиться со своим деловым партнером. В общем-то, Резник становится далеко не главной их проблемой. Фортепианный квинтет завершает свое выступление, и под бурные аплодисменты на сцену выходит струнный квартет. Когда музыканты только занимают свои места и начинают играть, Наташа даже и не думает беспокоиться. Быстрый взгляд на программу подсказывает, что исполняется шубертовский квартет ля минор «Розамунда», посвященный некоей влюбленной деве. Но через несколько секунд она чувствует, как сидящий рядом Бартон напрягается (перенесла слово), и тут же бросает взгляд на их цель. Однако Резник неподвижен. Она поворачивается к Бартону: тот сжимает ручки кресла с такой силой, что на шее проступают вены. Его глаза крепко зажмурены; Наташу начинает беспокоить такая резкая смена поведения. Она перебирает в голове всевозможные варианты: отравление, оглушение, электрошок, мигрень. — Клинт, — вопросительно шепчет она. — Эта музыка… — с видимым усилием выдавливает он сквозь сжатые зубы. Наташа мгновенно забывает о цели. — Клинт, что? Бартон трясет головой. Его дыхание становится прерывистым, на лбу проступают мелкие капли пота. — Это он. Я не могу… я должен… — он резко встает и начинает пробираться к выходу. Неодобрительные взгляды преследуют его — да и Наташу, поспешившую за ним. Но ей не удается настичь его в вестибюле. Он настигает ее первым. К счастью, в вестибюле безлюдно и тихо, иначе Наташа не услышала бы свист летящей стрелы. Чтобы уклониться, она делает сальто назад, ловко приземлившись, припадает к полу — и секунду молча смотрит на древко, торчащее из висящей позади картины. Холст расползается с угрожающей скоростью. Это одна из ядовитых стрел Клинта, редко используемых и предназначенных исключительно для убийства. Наташа чувствует, как в животе что-то неприятно сжимается. Она засекает его на лестнице, когда он с невероятной скоростью вытаскивает из колчана следующую стрелу. Наташа уворачивается, а не столь удачливые предметы интерьера превращаются в ежей. Она не спрашивает, почему Бартон нападает на нее; когда инстинкт солдата берет верх, вопросы могут и подождать. Нужно выманить Бартона наружу, думает Наташа, натыкаясь взглядом на оставшиеся от несомненно дорогих предметов искусства лужицы металла и красок. Дали бы гордился таким «творчеством». Бартон следует за ней во внутренний двор. За все это время он не произносит ни слова, его лицо застыло в той же каменной неподвижности, что и у трех статуй, просматривающихся через окна второго этажа. Клинт и Наташа сражаются молча; он стреляет, прячась за скульптурами, а она прыгает и уворачивается. Небо разражается громом, начинается дождь. Бартон может быть сколь угодно умелым акробатом, но даже ему не удается удержаться на мокром камне. Он спрыгивает на землю, чтобы достать Наташу вблизи. Благодаря этому Наташе удается заглянуть ему в лицо, и все встает на свои места. У Клинта голубые глаза. «Это он». Их естественный цвет — глубокий, завораживающий, как Атлантический океан, синий. Отнюдь не мерцающий и бурлящий бело-голубой, расползшийся чуть ли не на всю поверхность глаза. Не Тессерактно-голубой. Неудивительно, что он пытается навязать ей смертельную схватку. — Фьюри, — выдыхает Наташа в микрофон, тщательно закрепленный чуть повыше подмышечной впадины, — по-моему, у нас тут код «Красный». Боже, она ненавидит терминологию Щ.И.Т.а. Почему они так привязаны к клише? — Код «Красный»? Резник тянул только на четвертый уровень, — произносит Ник Фьюри в ее ухе. Его голос по вполне понятным причинам звучит озадаченно, Наташа отчетливо представляет, как он хмурится. — Агент Романова, что у вас происходит? Она бьет Клинта локтем под ребра и с удовлетворением слушает раздавшийся стон. — Бартон переметнулся на другую сторону, — отвечает она. «Снова». Ее волосы уже выбились из элегантного пучка, мокрые пряди липнут к щекам. — Черт, — вздох. — Позже расскажешь. Главное — тебе нужно подкрепление? — Сама справлюсь, — говорит Наташа и разъединяется. Раздраженно скинув с ног туфли, она поворачивается и сосредотачивает все свое внимание на Бартоне. «Нужна когнитивная рекалибровка, — думает она. — Надо вдарить ему по башке. Заставить его увидеть птичек». Драться с Клинтом все так же трудно, как ей помнится с Хеликарьера, если не хуже. Рукопашная с противником, который не только знает все ее слабые места, но и, подчиняясь чужой воле, прет вперед, не считаясь ни с чем, требует от Наташи всех сил. Но она не хватается ни за пять метательных ножей, ни за пару беретт, лежащих в ее сумочке, даже когда Клинту удается достать ее. Она направляет все свои атаки на его виски. «Когнитивная рекалибровка», — снова думает она. Бартон словно улавливает эту мысль и выворачивает Наташе запястья — вот и растяжение. Она прикусывает губу, стискивает зубы и так бьет ногой с разворота, что и мастер капоэйры позавидовал бы. Усилившийся дождь ожесточенно стучит по камням мостовой. Клинт получает ушиб ключицы, а Наташа, чуть позже — вывих плеча. Они ненадолго сцепляются, пока Наташе не удается направить удар в затылок Клинта. К несчастью, он с безукоризненной точностью уклоняется, и ее рука соскальзывает ему на шею. А ведь было так близко… Бартон отскакивает, занимая защитную позицию. Он поднимает взгляд на небо и внезапно кидается прочь. Наташа бросается за ним, на ходу выдергивая из шлеек ремешок своего платья с намерением спеленать Клинта, но, черт побери, из-за дождя ничего не видно, да и босыми ногами по мокрым камням особо не побегаешь. С редкой для нее неуклюжестью она спотыкается и зрелищно падает, подвернув левую лодыжку. Выходивший в этот момент с парковки служащий бросается к ней, чтобы помочь встать. Наташа улыбается и на ходу сочиняет какое-то объяснение, несмотря на то, что обычно это берут на себя Фьюри и… она невольно вспоминает Коулсона. Наташа рывком вправляет себе плечо. Покончив с этим, она запрокидывает голову назад, позволяя каплям дождя задержаться у нее на ресницах. А потом извергает поток такого отборного русского мата, что Чайковский в обморок упал бы, если бы услышал, и звонит Фьюри. *** — Так значит, мы не только упустили мошенника, но и потеряли агента. Мне показалось, — говорит Ник Фьюри, поднимая бровь, — или ты сказала, что сама справишься? Они на борту Квинджета, и Наташа пытается вытереть волосы одной рукой, от второй сейчас мало толку. — Вы нашли какую-нибудь информацию? — отвечает она вопросом на вопрос. Вздохнув, Фьюри садится напротив нее. Он опирается локтями на колени, соединяет перед лицом кончики пальцев — и в кои-то веки выглядит на свой возраст. — Я изучил то, что ты просила. Помнишь майское явление Локи в Штутгарте? Оказалось, что тогда играла та же самая музыка. Наташа хмурится. — Хотите сказать, что музыка — это некий триггер? Фьюри пожимает плечами. — Можешь называть это так, если хочешь. — Триггеры включаются простым НЛП. Но я своими глазами видела, что там произошло, Фьюри. Это действительно был Тессеракт, от влияния которого, как мы думали, Бартон и Селвиг полностью избавились, — говорит Наташа. При Фьюри и других агентах она всегда зовет его по фамилии; никогда — Клинтом. — Теперь ясно, что не полностью, — замечает Фьюри. Он трет кожу под своей повязкой. — Похоже, его реактивировали. Надо найти Бартона… и заодно поместить Селвига под наблюдение, на случай, если Локи решит воспользоваться их триггерами. — Локи здесь нет, он вернулся в Асгард, — напоминает Наташа. — Кто же тогда контролирует Бартона? Они с Фьюри обмениваются взглядами, которые нет нужды озвучивать. Он знает, что Бартон обладает тем, что Романова назвала бы персональной ответственностью — потому что верность для нее слишком сильное слово. Наташа, в свою очередь, знает, что Фьюри это знает и доверяет ее мнению. — На эти вудуистские штучки способны только друзья Тора, так что пока я ничего сказать не могу, — подумав, отвечает Фьюри. — Но нам нужно убедиться, что Бартон не несет угрозы мирным жителям. Мы можем проследить за ним, чтобы понять, что у него на уме. — Предлагаете отправиться следом за ним и вывести его из строя прежде, чем дело дойдет до седьмого уровня, сэр? — спрашивает Наташа. Фьюри качает головой. — Бартон умен. На этот раз он не позволит себя вырубить, — у Фьюри нет нужды развивать свою мысль. Наташа надолго замолкает. Ей приходилось убивать близких ей людей, такова уж судьба агента. Это всегда непросто и всегда необходимо. Для общего блага, как говорят те, кто стоит выше нее, но на чьей совести лежат те же самые кровавые преступления и предательства. Наташа делает то, что ей приказывают, хотя горечь в горле иногда становится невыносимой. Страсть — для отчаянных, преклонение — для слабых, а в любовь играют дети. — Начинайте слежку, — говорит она. *** Щекотка пузырьков, поднявшаяся бледно-серая рука и открывшиеся во тьме зеленые глаза. Локи не знает, ни почему проснулся, ни что его разбудило. Но прошло уже довольно много времени — или так ему кажется. Он заключен в водах источника Урд, и сама Урд приглядывает за ним. Норны лишили его сейдра и погрузили в тысячелетний сон — такова благодарность от Всеотца за последние поступки Локи. Норны прядут нити, и иногда их концы падают в источник и вторгаются в мысли Локи. Ему снятся сны, и Иггдрасиль на миллионы голосов поет ему песни, превращающиеся в пузырьки. Норны питают энергией Локи стержневые корни, пока его призрачно-бледное физическое тело плавает в глубине источника. Кто-то зовет его, заставляя открыть глаза. Голос слабый, и Локи сосредотачивается так же, как только что проснувшийся человек, который пытается вспомнить, о чем он думал перед пробуждением. А, это тот лучник из Мидгарда. Его нить тоже плавает в воде, и Локи подхватывает ее истончившимся пальцем. Она такая же золотая, как и остальные, только свита с еще одной нитью знакомого голубого оттенка. Локи чувствует присутствие Тессеракта и признается себе, что даже не представлял, какое влияние тот окажет на людей, которых коснулась его энергия. И как же это занятно! Локи пропускает нити между пальцами и позволяет своему сознанию пересечь границу миров. Он связан с Тессерактом, а через него — с человеком с сердцем по имени Агент Бартон. Лучник, утративший свою волю и растерявшийся без чужих приказов, находится на берегах Норэгр. Он собирается применить рунное заклинание вызова, насколько видит Локи, но оно не сработает. Если он будет один — не сработает. Любая темная энергия, направленная на Иггдрасиль, рассеивается норнами. Локи, даже погруженный под воду, спящий, лишенный магии, мог бы помочь ему. Иггдрасиль связывает их. Тессеракт связывает их. Но что из того? Эту мысль сонный разум Локи разбирает на цветные фрагменты, пока норны, сидящие над ним на корнях Мирового древа, прядут свою пряжу. *** Наташа игнорирует болезненную пульсацию под повязками на запястье и лодыжке. Фьюри предлагал ей на этот раз не участвовать, но это — как предлагать пауку не плести паутину. Наташа не умеет принимать поражение. От одного воспоминания о снисходительности на лицах у Венского музыкального собрания у нее кровь вскипает. С одной стороны, ее упрямство делает ее идеальным агентом, с другой — худшим. Упорствующих шпионов всегда убирают первыми. Она заявляет, что просто не даст Бартону причинить вред другим агентам Щ.И.Т.а. Она знает его стиль работы. Фьюри возражает, что и Бартон, в свою очередь, знает ее, и они с Наташей недолго спорят. Наташа побеждает. В результате, спустя два дня она оказывается там, где они сейчас находятся: на побережье Норвегии, рядом со Скагерраком. Тут они обнаруживают Бартона, и его вид — тяжелая пощечина для и так покрытого синяками лица Наташи. У него отросла щетина, и он так и не снял смокинг Дзаниери, в котором был на концерте. Его лицо бледное и изнуренное, и Наташа думает, что он наверняка не спал и не ел с тех пор. Ей хочется убить Локи. Клинт что-то магичит с камнями, кровью и рунами. Наташа не слишком удивляется его благоприобретенному знанию древнескандинавского и пытается не смотреть на руны. Они написаны на камнях его кровью, уже засохшей и побуревшей. Наташа сглатывает сухим горлом. Если Локи вернется, вряд ли ему кто-то из них обрадуется. Небеса темнеют, гремит гром, и Наташе невольно хочется, чтобы тут был кто-нибудь еще из команды. Пусть даже Бэннер. Или Тор. Интересно, кстати, наблюдает ли Тор за происходящим — и может ли он вообще видеть это. «Большой брат следит за тобой», — думает она, пытаясь не улыбаться. Но Бартон начинает нараспев говорить на норвежском; улыбка пропадает сама собой, и Наташа решает, что ей плевать. Условным сигналом она командует агентам выдвигаться. Она справится и сама. Бартон уклоняется от первых двух дротиков с транквилизатором, которыми в него стреляют агенты. Этого достаточно, чтобы прервать его речитатив, и он поворачивается к ним. Его глаза голубые, злые и бешеные. — Вы помешали мне вызвать моего Бога, — доносятся до Наташи слова Бартона. Она впервые с тех пор, как его обратили, слышит от него нормальную речь, и ей совершенно не нравится такой его голос. Больше Бартон ничего не говорит, но Наташа кожей чувствует верноподданническую ауру, окружающую его. Листва прибрежных деревьев шелестит под порывами ветра. Начинается схватка. Фьюри решил, что для победы над Бартоном понадобится много агентов — и не ошибся. Для постоянного наблюдения над топовыми оперативниками Щ.И.Т.а есть объективные причины. За первую минуту Бартон выводит из строя двух агентов. Наташа направляет все силы на то, чтобы защитить остальных и не дать им попасть под смертельные удары. Они вооружены электрошокерами, дротиками со снотворным и газовыми гранатами; но ничего из этого не действует на Бартона. Он сражается бездумно, и порезы на внутренних сторонах его предплечий истекают кровью, которая жирно поблескивает черным в тусклом сумеречном свете. *** Морщины пересекают гладкий лоб спящего Локи. Где-то идет сражение. Это снова лучник, навечно преданный солдат. Локи интересно, почему, почему вот так вдруг, и он находит нить человека и прислушивается. Сперва он слышит только тихий стук дождя и шорох шагов по песку, но потом раздается музыка. Знакомая музыка, но очень отдаленная, приглушенная расстоянием. Эта музыка играла… да, теперь он припоминает. Как интересно. Руны не помогут. Не помогут, пока воды Урд развевают его волосы, а нити жизни тянутся к нему с поверхности, как крючки. Связавшая его магия слишком сильна, и ему нечего ей противопоставить. Он раздумывает над тем, прервать ли смертную жизнь лучника, оставив его в таком состоянии. Без указаний сверху, позволяющих ему обеспечивать себя всем необходимым, он умрет через неделю и усядется пировать в янтарно-золотых залах Вальхаллы вместе с остальными агентами. Локи мог оказать ему такую любезность и полюбоваться тем, как русская шпионка прольет свои первые настоящие слезы. Он чувствует пальцами бело-голубые нити, сплетенные с золотой и контролирующие ее. Если бы он захотел, то мог бы разорвать их. Даже сквозь сон — мог бы. Но почему он должен это делать? Почему у них должна быть свобода, когда он ее лишен? Локи не хочется думать. Он плавает в водах под Древом жизни, и он очень устал. Все мысли о возмездии, о завоеваниях, о брате слишком тяжелы и чрезмерно утомительны. Он хочет всего лишь уснуть и забыть. Усилием угасающего сознания Локи открывает глаза и видит голубые нити, обвитые вокруг золотой — сердца Агента Бартона. Он медленно дотягивается до них и обрывает. *** Где-то около полуночи Бартон падает. Они все вымотаны, все истекают кровью из самых разнообразных ран, и Наташе хочется чего-нибудь высокоградусного. Большинство агентов повержены, так что Наташе снова приходится вступить в рукопашную. Ее запястье болит. В какой-то момент она роняет Бартона на песок, и он не сразу встает. Спустя мгновение ему удается приподняться на коленях, и он, тяжело дыша, опускает взгляд на свои руки. И вздрагивает. — Что… Наташа опускает свой электрошокер и смотрит на него. Насколько она помнит, она не отправляла его в нокаут. Возможно, он притворяется. Есть только один способ проверить. — Клинт, — прокашливается Наташа. Она сжимает электрошокер до побелевших костяшек. — Посмотри на меня. Клинт с нескрываемым ужасом смотрит на свои предплечья, так что ей приходится повторить: — Посмотри на меня. Он слушается. Наташа с облегчением расслабляет плечи, когда видит его глаза. Вокруг одного расплывается синяк, оба жутко залиты кровью из лопнувших сосудов — но оба они цвета океана. Его родного синего цвета. В них появляется понимание, и Наташе не приходится ничего объяснять. Она припоминает, что находившийся под властью Тессеракта человек может с беспощадной точностью осознать свои действия. Взгляд Клинта замирает на ее запястье (бинты на котором уже давно расползлись), на ране на ее виске, на песке в ее волосах. Он медленно поднимается на трясущиеся ноги и начинает подбирать свои стрелы. Наташа приказывает оставшимся в сознании агентам отойти. Собрав все стрелы, Клинт молча возвращается к Наташе. Он смотрит на нее одно долгое мгновение, а потом стирает с ее щеки струйку крови. Та смешивается с каплями дождя. — Мне… кажется, что я в последний раз ходил на концерт Шуберта, — говорит он с кривой ухмылкой. Наташа выдыхает и усмехается. — А еще ты должен мне новое платье от Веры Вонг. Клинт пытается усмехнуться вместе с ней, но это больше похоже на одышку. На глаза у него наворачиваются слезы. Наташа чувствует тяжесть в груди, потому что еще никогда — ни в Сомали, ни в Италии, ни в Будапеште — она не видела Клинта плачущим. Он покрыт потом, песком и синяками, его смокинг определенно знавал лучшие времена, но что-то в такой уязвимости кажется Наташе странно прекрасным, и это ей не льстит. — Не надо, — тихо говорит она, подходя ближе. — Ты никого не убил. Так что не надо. Клинт вытирает глаза, глядя на ее перепачканный костюм и окровавленную щеку. — Но посмотри на себя, Нэт. — Переживу, — сухо отвечает она. Она кивает в сторону вымотанных, но с облегчением поглядывающих на них агентов. — Давай-ка вернемся до того, как ты подхватишь простуду. Клинт отвечает сдержанным кивком, и, обхватив за плечи, Наташа ведет его к вертолету, который доставит их всех домой. Дождь с наступлением утра переходит в легкую морось. — Спасибо, — в какой-то момент произносит Клинт, и Наташа оборачивается на него. В свете салона он кажется бледным и измученным лихорадкой — но ничего такого, с чем не могли бы справиться ночь нормального сна и жаропонижающее. Наташа пожимает плечами. Это ужасно больно, но она не обращает на это внимания. Клинт закрывает глаза. — Тебе… — продолжает он, — тебе и ему. При этих словах Наташа вздергивает голову и сужает глаза, но Клинт уже спит. Вот и отлично; они обсудят все в штабе. Она не знает, как и почему исчезла чужая воля, но подозревает, что Клинт в курсе. Он расскажет, когда будет готов. Тихо, чтобы не разбудить его, Наташа бормочет: — Всегда пожалуйста. *** До знакомства с Джейн у Тора Одинсона не было ни единой причины для частых визитов к Хеймдалю. Пока тысячи асгардцев снуют по самому краю Асгарда, восстанавливая Биврест, Хеймдаля с Гьяллахорном в руке часто можно обнаружить смотрящим в бездну миров. Тор каждую луну приходит к нему за новостями о своих смертных товарищах и наблюдает, как мост понемногу растет. — Любопытно, — как-то замечает Хеймдаль. Тор вопросительно смотрит на него. — Влияние Тессеракта простерлось до Земли, поразив человека с луком и стрелами. — Как это могло произойти, когда Тессеракт находится под надежной защитой в нашем храме? Локи? — Нет причин так волноваться, — отвечает Хеймдаль. Его золотые глаза, как всегда, прикрыты веками и спокойны. — Он разорвал эти узы из глубины вод. Тор моргает. Порой Хеймдаль, и без того непонятный, становится невыносимо загадочным, особенно с учетом его неоправданной любви к использованию в речи настоящего времени. — Что? — Локи из своего сна решает освободить человека, — говорит Хеймдаль, почти не меняясь в лице. Словно прочитав мысли Тора, он добавляет: — Я не знаю, почему, да и знать не хочу. Тор вздыхает, но в его взгляде появляется радость, когда он смотрит на звезды за Биврестом. Ему хочется верить, что его брат не потерян. Он имеет в виду не того брата, который заключает сделки с воинственными существами, и не того брата, который развязывает геноцид ётунов — но того брата, каким Тор его помнит. Того брата, который подбивает Троицу воинов на то, чтобы тайком проникнуть в Ванахейм, того брата, который запоминает тридцать свитков за одну ночь, но забывает про сон, того брата, который отпускает постоянные шуточки по поводу крыльев у Тора на шлеме. Того брата, который умеет улыбаться. Тор ждет.