«Капитолию выгодно, чтобы мы были разброшены»

На улицах второго дистрикта царило привычное оживление и духота. Сейчас была середина рабочего дня, но на площади все равно было людно: везде слонялись семейные парочки с детьми и домашними животными, пожилые люди, о чем-то недовольно ворчащие, но все равно радостные, неугомонные щупловатые подростки, по всей видимости, решившие из-за прекрасной погоды прогулять школу и освежиться в фонтанах. Он стоял в центре площади, и вокруг него кипела жизнь и счастье. Да, теперь это стало нормальным состоянием тех, кто пришел с войны живым и вернулся к своим близким. В Панеме все было спокойно уже год. Триста шестьдесят пять дней без бомбежки, выстрелов, смерти и боли. Они справились. Они победили. Вот только цена за победу, кажется, оказалась слишком высока. Жизнь Прим. Жизнь десятков других ни в чем неповинных детей. Все они лежали неподъемным камнем на его сердце. А Китнисс? Объявлена сумасшедшей? Что ж, рассудок помутился не у нее одной. Гейл Хоторн, начальник военного подразделения второго дистрикта, уже в свои двадцать с хвостиком не понаслышке знал, что такое просыпаться ночью от кошмаров, постоянно оборачиваться на любой громкий звук, интуитивно прикрывая голову и зажмуривая глаза, спать с оружием под подушкой, во сне механически поглаживая рукоять. Кажется, война свела его с ума; в таком случае, в своем безумии он не одинок. Многие его сослуживцы чувствуют себя не лучше. А некоторые совсем плохи, хоть и делают вид, что вполне здоровы, сыты да и все у них хорошо. Ложь. Мерзкая, но такая необходимая. В общем и целом, на жизнь теперь грех было жаловаться. Однако это был тот мир, который они построили на костях подорванных детей: теперь Гейл не нуждается в деньгах, досыта ест, живет в красивом доме и не боится за жизни своих близких. Вот только не боится он потому, что близких у него не осталось: мать с его братьями и сестрой погибли сразу же после победы повстанцев. Помнится, тогда в тринадцатом снова началась вспышка эпидемии, а их не успели изолировать от больных. Они так и не увидели нового мира и нового Гейла, так и не узнали, каково это – быть сытыми и счастливыми. Сто семь шагов, три широкие ступеньки, и вот он у входа в одну из самых известных кондитерских второго. Гейл был здесь частым гостем, заходил практически каждый день и всегда покупал одно и тоже. Вот и сейчас привычная звонкая трель входного колокольчика подняла ему настроение. Этот своеобразный ритуал относился к тем, которые не давали ему окончательно сойти с ума. Он сделал первый шаг к прилавку...

***

Годом ранее

Гейл был на дежурстве в одном из отсеков тринадцатого, когда к нему в напарники назначили новобранца. Присмотревшись, он без труда его узнал. Высокий, страшно худой и осунувшийся, этот парень за последние несколько дней будто бы постарел. Кажется, в его русых волосах даже прорезалась седина. Томас, сын Рубы, главного мясника двенадцатого. На два года младше Хоторна. Вся его семья погибла при первом налете планолетов. Они просто не успели выбежать из дома, так и оставшись похороненными в своей лавке. А Томас в это время вышел прогуляться – это и спасло ему жизнь. Но, кажется, паренек совсем не был этому рад. Гейл видел его глаза – тусклые, полные отчаяния и безысходности. Парнишка хотел умереть вместе с ними. Ему не нужна была никакая победа. Они кивают друг другу и пожимают руки, словно старые знакомые. На самом же деле, они за время жизни в двенадцатом и парой слов не обмолвились. Первые полтора часа дежурства проходят в гробовой тишине. Кажется, ни один из них не настроен к задушевным беседам и разговорам, но вдруг Томас ловит взгляд Гейла, на его лице мелькает какое-то страшное понимание, и парень хриплым голосом говорит: - Соболезную тебе... Она была прекрасным человеком. - Что? Ты о ком? - Гейл непонимающе смотрит на пацана и никак не может сообразить, о ком тот говорит. Однако какая-то часть его сознания быстро рисует нечеткий девичий образ, до страшного знакомый и родной. - О Мадж, конечно же, - Томас выглядит несколько обескураженным и продолжает уже менее уверенно. - О ком еще? - А что с Мадж? Ее семью ведь эвакуировали вместе со всеми миротворцами, разве нет? - Хоторн и не замечает, как его голос вдруг повышается на несколько октав. - Если бы... - Томас качает головой. - Первая же бомба упала на их дом, и... мэр с женой и дочерью погибли. Что?! - Нет! Не может этого быть! Скажи, что ты шутишь! - от былого спокойствия не осталось и следа. Теперь он практически кричит на мальчишку. О чем это он таком говорит? Она же спаслась! Не могла не спастись... Ведь её отец - мэр! Их должны были вывезти, укрыть в безопасном месте. - Издеваешься? Как об этом можно шутить? Он вздыхает и продолжает: - Да и с чего бы это Капитолию их спасать? Ее отец был мэром дистрикта, который первым поджег палящую лучину и подпалил всю страну. Нет. Их ни за что не стали бы вывозить. Гейл до боли сжимает кулаки. Костяшки пальцев белеют. Взгляд темно-серых глаз становится стеклянным и отстраненным. - Знаешь, это ведь она подговорила домработницу принести денег моей матери, чтобы она платила тебе больше за товар. Наверное, не могла видеть, как вы голодаете. Ты ведь и не догадывался, да?- Гейл отрицательно мотает головой, словно пытаясь осознать услышанное. Мадж кормила его семью последние несколько месяцев, а он и понятия об этом не имел... - А когда ты был при смерти после того столба наказаний, именно Мадж взяла у больной матери целую упаковку морфлинга и отдала тебе. Я тогда тоже был на площади, видел, с каким лицом она смотрела на твои пытки, и решил пойти за ней, чтобы поговорить, успокоить, да только потом заметил ее, пробирающуюся сквозь метель с этой злополучной коробкой. - Замолчи, ради всего святого, хватит... Гейл не смог слушать дальше. Что-то внутри звонко оборвалось. Мадж мертва. Ее больше нет. Он никогда не увидит ее голубые глаза, не проведет рукой по золотым волосам, не сорвет поцелуй с изогнутых в добродушной усмешке губ, не вдохнет пьянящий запах земляники. Тот самый запах, который сводил его с ума. Ее запах. Он не осознавал, что делает, когда выбирался из безопасного укрытия тринадцатого, не помнил, как пошел в лес, и не видел, как страшно потемнели его глаза от бесконечного горя, тоски и подступающего безумия. Знал только, что вернулся в свою комнату весь в синяках и со сбитыми в кровь костяшками пальцев. Кажется, он хорошенько отмутузил небольшой булыжник около ручья. Браво, Гейл, ты победил камень! Да только какой от этого теперь толк? А его девочки с земляникой больше не было. Теперь ее труп лежит под руинами особняка Андерси. На кладбище для богатых.

***

Во втором у Гейла была подруга. Да-да, именно подруга, ничего более. Лив повторила судьбу несчастной Энни, и на этой страшной войне потеряла любимого мужа, оставшись одна с пятилетним ребенком на руках. Девушка была сиротой из седьмого дистрикта, поэтому помощи ей жать было не от кого, но она не опустила руки и нашла работу в кондитерской. У нее был самый настоящий талант: Лив пекла изумительные торты и пирожные, а за ее шоколадными эклерами по выходным выстраивалась очередь аж до самого крыльца. Они с Хоторном каждые выходные собирались в магазине, пили ароматный чай и говорили о революции. Именно с ней, а не со своими коллегами по работе, он мог делиться страхами и ночными кошмарами. Почему-то она, а не закаленные боем мужчины, понимала его как никто другой. Но сегодня утром, когда должна была состояться их очередная беседа, Лив позвонила на домашний и с неподдельной тревогой в голосе сообщила, что ее сынишка подхватил в школе какую-то инфекцию и теперь лежит с температурой. На работу она выйти не сможет, поэтому попросила свою хорошую подругу, которая тоже приехала сюда из седьмого, ее подменить. Лив, при всей живости и легкости характера, близко общалась только с одной девушкой – учительницей музыки ее сына, которая прививала мальчику любовь к фортепьяно. Гейл никогда ее не видел, да и Оливия мало о ней рассказывала. Хоторн даже имени этой учительницы почему-то ни разу от подруги не допытался. Знал только, что у той тоже никого не осталось из родных. ...Она стояла к нему спиной. Учительница музыки. Кажется, она не услышала звона входного колокольчика, потому что продолжала расставлять упаковки с чаем на верхние полки шкафа позади кассы, так и не обернувшись к посетителю. Девушка что-то довольно мурлыкала себе под нос, слегка покачивая головой в такт песенке. Гейл машинально отметил ее изящную фигурку, темно-зеленое платье простого покроя и тусклые пшеничные волосы чуть ниже плеч. Странный холодок прошел по его спине. На какой-то момент он забыл, что надо дышать. - Простите, мисс. Мне бы три булочки с вишневым вареньем... Но девушка снова никак не отреагировала. Он позвал ещё раз. А потом и ещё. Ничего. После Гейл подошел к ней ближе и дотронулся до плеча девушки с левой стороны. Она вздрогнула от неожиданности и, повернувшись, так и застыла на месте с очередной упаковкой чая в руке. - Ты... - то ли прошептала, то ли прохрипела она, застигнутая врасплох очередной издевкой своего воображения. В это мгновенье у Гейла потемнело в глазах. Лицо. Ее лицо. Ее глаза. Губы. Скулы. Руки. Девушка нервно прокашлялась. - Ты что-то заказал? Прости, я оглохла на левое ухо и ко мне нужно обращаться только с правой стороны... Словно в полусне, он сделал к ней шаг и, повинуясь какому-то порыву, дотронулся до такого знакомого лица. Его пальцы медленно очерчивали каждый изгиб, каждую черточку её кожи, переходя от скул к линии губ. Она стояла ни жива ни мертва, снова позволяя ему касаться себя, замерев, словно статуя, боясь спугнуть это видение. - Булочек с вишневым вареньем... К переродкам все эти пустые слова! Резко притянув девушку к себе, он грубо впился в её губы, словно от этого зависела его жизнь. Запустив руки в её волосы, Гейл на задворках сознания отметил, какими непривычно короткими они стали. Помнится, раньше они спускались золотым каскадом до самой талии. Но разве это было так важно? У него вырвался стон. Сердце колотилось с бешеной силой, грозясь вот-вот вырваться из грудной клетки. Воздуха катастрофически не хватало, и они были вынуждены выныривать из пьянящих объятий безумия, чтобы сделать новый вдох спасительного кислорода. Она потянулась к нему ближе, нагнувшись над прилавком, обвивая руками его шею, и в этот раз девушка отвечала на его поцелуй с точно такой же тяжёлой страстью. Как же долго он ждал этого. Как долго хотел не то что поцеловать - хотя бы коснуться её. - Какая же ты красивая... Какая красивая. - Он нехотя отрывается от неё и видит, что щеки Мадж стали мокрыми от слез. Кажется, он и сам сейчас заплачет. - Ну что ты, - Гейл с непривычной для него нежностью проводит пальцами по её лицу, утирая слезы - Ну не реви, пожалуйста. Я совсем не знаю, как себя вести с плачущими девчонками! У Мадж вырывается не то смешок, не то всхлипывание, не то саркастическое хмыканье. Но у него получилось. Она улыбается, и от этой улыбки ему становится легче, а по всему телу разливается приятное тепло. И он вспоминает ее первые слова. - Оглохла? Когда?

Очередная издевка судьбы – глухая учительница музыки.

- Это долгая история, - девушка отводит взгляд и опускает ресницы, словно смущаясь говорить о событиях того страшного года революции, когда она была вынуждена прятаться в земляной яме, голодать и засыпать под крики разрывающихся снарядов – Рядом с нашим убежищем в седьмом упала бомба. Я тогда была снаружи – помогала переносить раненых в безопасное место – и не успела убежать от нее подальше. Нас сбило ударной волной, а потом я обнаружила, что ничего не слышу левым ухом. Впрочем, и правое сейчас тоже иногда меня подводит. Гейлу больно это слышать. Как же она преподает? Кто нанимает ее учить детей? Мадж, словно прочитав эти вопросы по его выражению лица, немедленно отвечает: - Многие знают о моей проблеме, а других я непременно предупреждаю. Я давно приспособилась. Знаешь, чтобы чувствовать музыку, необязательно ее слышать... Гейл выводит ее из-за прилавка и стремительно притягивает к себе. Он не целует ее, а просто крепко обнимает и гладит по худой спине, стараясь этим выразить свою поддержку. Теперь он будет заботиться о ней, оберегать. У него впервые после смерти родных появился человек, который нуждается в нем. Мадж же утыкается в его легкий пуловер, снова обвивая руками его шею, и вдыхает такой родной запах, который она уже успела позабыть. Ей давно не было так хорошо и спокойно. - Я помогу тебе. У меня есть деньги. Достаточно денег, чтобы отправить тебя к хорошему врачу. Он обязательно вернет тебе слух, и ты снова сможешь в полной мере слышать все, что играешь... В глазах у Мадж блестят слезы. Она целую вечность не чувствовала, что кому-то есть до нее дело, что кто-то забоится о ней и, страшно подумать, любит ее?.. Девушка чувствует легкий поцелуй в макушку, а после Гейл чуть отстраняется от нее, но только чтобы внимательно посмотреть в завораживающие его пронзительные голубые глаза. - Пойдешь со мной? – в голосе парня слышатся нотки сомнения. Кажется, в последний раз он так волновался услышать ответ девушки, когда еще был влюблен в Китнисс и предложил ей бежать из двенадцатого. А если она не захочет? Если у нее уже кто-то есть? Но Мадж уверенно вкладывает свою ладошку в его руку, мягко улыбается и говорит: - Веди! И уже после, по дороге в их дом, он спросит о ее побеге из двенадцатого, о ее жизни в седьмом и о том, какие пирожные она любит больше всего. А она завалит его вопросами о его работе, службе в тринадцатом и жизни в Капитолии. Они еще долго не смогут наговориться, да что там наговориться, насытиться друг другом. Еще не раз поссорятся из-за обоев в гостиной или цвета ковра в спальне. Он обязательно подарит ей новенькое, до блеска начищенное фортепьяно. Просто так. Без повода. И впервые после того злополучного вечера в особняке Андерси услышит, какая волшебная музыка появляется от ее прикосновений к клавишам. А она непременно научится печь булочки с вишневым вареньем и заваривать его любимый травяной чай. Они привыкнут будить друг друга посреди ночи, прогоняя кошмары и бесконечно повторяя, что все будет хорошо. Все уже хорошо. Но это будет позже. А сейчас Мадж и Гейл размеренно шли в их дом, переполненные надеждами, подступающим счастьем и чем-то светлым, терпким, теплым, поднимающимся из самого низа живота и идущего к самому сердцу. И имя этому чувству – любовь.

Конец второй части

Благодарности и последнее слово автора Ну что, мои дорогие читатели. Конец! Я это сделала! Я все-таки дописала один из своих самых любимых фанфиков. До сих пор не могу в это поверить. Откроем же бутылку шампанского!:D И мне от всего сердца хочется выразить свою благодарность следующим людям: Прекрасной бете Еве Гумилевой, не устающей ругать автора за глупые ошибки и нелогичные связки в тексте. Спасибо, что все еще со мной. Спасибо, что прочитала все до последнего черновика и не отказала в помощи. Я еще долго буду помнить, как мы два года назад обсуждали конец этой истории. И вот, смотри, как я ее все-таки завершила. У меня осталась к тебе всего лишь одна маленькая просьба: пожалуйста, не бросай писать. Нам всем это порой безумно нужно. Моему главному читателю – миссис Кэт Каллен (и не спрашивайте про это прозвище), которая прониклась данной работой чуть ли не больше самого автора. Она так искренне переживала за судьбу каждого из героев, что я просто не могла плохо закончить повествование о них. Осталась бы без волос так точно :D Спасибо, что никогда не переставала верить в меня и надеялась, что я все-таки закончу начатое. Прекрасным Саням, без саркастических комментариев и поддержки которых я так и не открыла бы Word 1 декабря 2013 года. Спасибо, что подтолкнули на написание данной работы. Спасибо, что никогда не отказывались почитать очередную зарисовку про эту пару, даже когда были заняты или попросту спали. Я безумно это ценю, правда. И, конечно же, спасибо тебе, дорогой читатель. Спасибо, что прочел эту историю от начала до конца. Надеюсь, она не разочаровала тебя и подарила надежду на то, что хороший конец всегда найдет тех, кто его действительно заслужил. Признаться, когда я только задумывала эту историю, Мадж действительно погибла в моем воображении, а Гейл так и не пришел в себя после революции и смерти Прим. Но по мере того, как появлялись новые главы, я поняла, что не посмею так с ними поступить. Эти двое действительно заслужили счастья и любви. И они ее получили. Тебе я от всего сердца желаю того же!