Полусон

— Ты скучаешь по маме. Энакин прильнул к Падме и уютно устроился в кольце ее рук. От нее исходило необыкновенное тепло, которое успокаивало и умиротворяло мальчика. Она была тоньше, чем его измученная тяжелым трудом мать, одежда Падме была мягкой и приятной на ощупь, а сладкий запах ее кожи по-прежнему нес отпечаток татуинской пыли. Это было странное ощущение, и в то же время удивительно знакомое. — Падме, можно тебя кое о чем попросить? — Конечно, Эни, все, что угодно. — Можно я останусь с тобой на ночь? Она собиралась ответить, но ее прервал Квай-Гон: — Энакин, не пристало молодому человеку делить спальню с леди. Энакин еще глубже спрятался в свой угол. Он не слышал, как мастер-джедай вошел, и в его ответе сквозила досада: — Потому что я был рабом. Квай-Гон опустился перед ним на колени: — Дело не в этом, Энакин. Долг Падме — служить своей королеве и Набу. И мы будем плохими друзьями, если позволим нашим желаниям отвлекать ее от обязанностей, — он потрепал Энакина по голове. — Пойдем, ты можешь лечь спать со мной. Для дитя пустыни моего тепла вполне хватит. Доброй ночи, — он поклонился Падме и увел Энакина с собой. Их приход выдернул Оби-Вана из беспокойного сна. Дурное предчувствие не давало ему думать ни о чем, кроме мастера. Яростное желание защищать никак не сочеталось с его безграничной верой в боевое мастерство учителя и беспокоило Оби-Вана. Он непрестанно ощущал, что его привычное место — на шаг позади Квай-Гона — перестало быть правильным. Что он должен встать впереди, должен заслонить… Медитация не развеяла его туманных страхов. Оби-Ван заново проделал упражнение, позволяя тревоге огибать его, течь мимо него, и сосредоточился на шорохе снимаемой одежды и шепоте двух людей, пытающих устроиться поудобнее. — Эни, у тебя ледяные ноги! — Простите… — И ты с такими ногами собирался к Падме? А теперь, Энакин, угомонись, пожалуйста, а то отправишься к Джа-Джа в его бассейн. Оби-Ван повернулся так, чтобы видеть другую кровать. Оба — и мастер, и мальчик — лежали на боку лицом к нему. Энакин подсунул кулачок под щеку и выглядел серьезным и кротким. Глаза мастера были закрыты, а его большая рука покоилась на голове мальчика. Как просто быть ребенком. Можно не сомневаться, а только следовать за учителем. Не приходится мучиться неуверенностью, вечной спутницей знания. Когда Оби-Вану было столько же лет, как сейчас Энакину, он верил, что джедаи знают все. Он считал, что знание ведет к мудрости, а мудрость — к уверенности. Старинная джедайская мантра практически обещала это: "Нет неведения, есть знание". Но хотя знание и оказалось бесценным инструментом и беспощадным оружием, в конечном счете все, что выучил Оби-Ван, лишь показывало, насколько далек он был от настоящей мудрости. Перевернувшись на спину, Оби-Ван снова попробовал медитировать. Он шире раздвинул границы своего восприятия, ощутил вокруг себя течение Живой Силы. Горячее, бойкое сияние молодости исходило от королевы и ее служанок, рядом — надежное, ровное пламя Панаки. Где-то спал глупенький дружелюбный Джа-Джа, в рубке ярким маячком ощущались Рик Олие и его команда. Оби-Ван сместил внимание ближе, и, словно в поток солнечного света, окунулся в великолепие души своего мастера: его тайное утешение, его наслаждение и его идеал. Но рядом, рядом с ним — необученный, незнакомый Энакин, мальчик с изменчивым будущим. На его месте. На его месте. — Оби-Ван. — Мастер? — шепот в темноте. — Ты должен отдохнуть, Падаван, восстановить силы, собраться. Боюсь, нам не удастся задержаться на Корусанте. Происходит нечто большее. Это не просто торговая блокада. — Медитация не помогает, Мастер. Я не могу сосредоточиться, не могу заснуть. — Страх — враг твой. — Мы не праведники, но ищущие, Мастер, но я не могу найти то, что ищу. — Ты знаешь, что ищешь, Падаван? — Уверенности. Поддержки. Ободрения. — Ты взрослый человек, Оби-Ван. Не ребенок, которому нужно пообещать, что все будет хорошо. — И все же, Мастер, не в этом ли моя слабость? — он повернулся лицом к Квай-Гону, больше не прячась от внимательного взгляда мастера. — Я боюсь за вас, — признался он. — Смерти нет, есть Великая Сила, — спокойным, глубоким голосом напомнил ему Квай-Гон. — Нам не раз приходилось бывать в дурных местах, Падаван, и мы еще не раз в них отправимся. Но прямо сейчас мы находимся здесь, на корабле, и самое время поспать. — Да, Мастер, — покорно ответил Оби-Ван. Он обхватил себя руками, смиряясь с тем, что его ждут бессонная ночь и борьба со своими демонами. На мгновение все затихли. Затем Квай-Гон убрал руку с головы Энакина и откинул одеяло: — Иди сюда, Падаван. Хотя мы и существа духа, но бренная плоть наша нуждается в тепле и утешении. Оби-Ван, не раздумывая, скользнул в кровать мастера. Между ними, словно меч, лежал мальчик. Оби-Ван посмотрел в глаза Квай-Гона и прочитал в них непрошеное, неожиданное, но едва ли нежеланное отражение своих собственных чувств. Он видел в этом взгляде — и ощущал в себе — яркое сияние пламени жизни, исходящее от мастера. Но перед ним лежал просто человек; человек, чья близость разжимала ледяную хватку страха и ревности. — Мастер… Квай-Гон ласково, как чуть раньше этого одинокого мальчика, погладил Оби-Вана по жесткому ежику волос, только сейчас в его прикосновении чувствовалась безграничная нежность: — У нас еще есть время, мой Оби-Ван. Есть время. А теперь — спи.