Пять мужчин, которые по-своему любили Ольгу

Efendisi Тогда она ещё была слабой, слабой – и прекрасной. Опасное сочетание для страны, которая тут же становится лакомым кусочком для более сильных соседей. Ольга не была глупа, что бы ни думали многие, поэтому, когда в одно раннее, ещё по-зимнему морозное мартовское утро, в её дом ворвался Садык, она покорилась и позволила увезти себя в Стамбул. «Это пока», – думала Ольга. «Нужно уметь выжидать». К тому же сначала Аднан показался не таким жестоким дикарём, как о нём опасливо говорили православные, и украинка даже немного приободрилась, жалела только, что из маленьких потайных окошек гарема практически не виден Стамбул – бывший священный Константинополь был очень красив, а залив Золотой Рог казался сверкающим ожерельем из сапфиров. Но буквально через несколько дней Садык начал требовать называть себя еfendisi – «властелин». Днём говорить это было легче, гораздо сложнее – душными южными ночами, когда он медленно снимал с Ольги изысканные шёлковые одежды – нежно, так что ткань легко соскальзывала с её плеч, груди, которую он тут же покрывал поцелуями, спускаясь всё ниже, пока из губ Ольги не вырывался тихий стон. Тогда осман довольно усмехался, легко толкал девушку на кровать, переворачивал вниз лицом и говорил: «Называй меня еfendisi». Но увидеть настоящую восточную ярость Ольге довелось позже – когда она, моясь в хамаме, тихонько напевала протяжные украинские песни. Служанка тут же донесла главному евнуху, тот – Садыку, и Ольгу немедленно привязали к фалаке. На сей раз ей удалось сдержать и стоны, и крики, и слёзы – с каждым обжигающим ударом по босым стопам она только сильнее сжимала зубы. Когда на разгоряченный полуденным солнцем песок закапали первые капли крови, розги со свистом вспарывали нежную кожу, буквально сдирая её полосками; когда удары стали казаться полосованием ножом, в голове Ольги билась лишь одна мысль: «Однажды я отомщу. А если не я, то родится кто-то сильнее. Кто-то отомстит за меня. Отомстит…» Одна из наложниц – девушка из Кафы – тайком принесла Ольге заживляющую мазь. Украинка сердечно поблагодарила, помазала горевшие огнём ступни и забылась беспокойным сном. В это же утро, за тысячу километров от Стамбула, татары совершили набег на маленький городок Рогатин и среди прочих захватили в плен тоненькую рыжеволосую девочку по имени Настя Лисовская. Янгол – А я як візьму, та як вхоплю його за чуба, кажу: «Та що ж ти, бісова дитина, виробляєш? То нашого Хмеля на тебе нема, сучий йолоп!» Казаки захохотали, похлопывая себя по бокам, и одобрительно покивали сотенному – его истории всегда были незатейливы, но чертовски смешны. Смеялась и Ольга, попыхивая люлькой, – на Сечи табак курили все, и, ох и добрый был тот табак! Запорожцы сразу поверили, что она – непростой человек. Сечевой поп, отец Феодосий, долго и пристально смотрел на неё, а потом сказал веское: «Не бреше. Хрест святий, не бреше, браття». Да и как она могла врать, разве допустили бы на Сечь бабу? И когда приходил к запорожцам новый, безусый юнец, косился на Ольгу и тихо спрашивал, что тут делает женщина, ему так же негромко отвечали: «Мовчи, бовдур. То не баба, то… Украйна наша, допетрив? Та не дивись, як Вій, волею клянуся – правда». Именно казаки – простые, грубые, бывшие подневольные батраки – сделали Ольгу сильной. Она изменилась: взгляд голубых глаз стал цепким и холодным, сабля в руке – быстрой и горячей. Она больше не боялась ни Садыка, ни чёрта, ни боли, лишь неволи. Поэтому когда к ней пришёл Хмельницкий и сказал, что намерен собирать войско и поднимать восстание против Польши, Ольга лишь хищно улыбнулась – давно этого ждала. Феликс Лукашевич, безусловно, любил Украину, но, как и Садык, превосходство он любил больше. Его насилие не было по-восточному жестоким, как у османа, он предпочитал действовать иначе: увеличивать налоги, позволять шляхте всё больше вольностей, обращать жителей в католичество. И было время, когда Ольга сама тянулась к красивому зеленоглазому Феликсу, было время, когда они сражались бок о бок, и перья на гусарском облачении поляка трепетали на ветру так, что в ярком свете солнца он казался ангелом. Ольга так и шептала ему, когда они любили друг друга сразу после битвы, ещё пахнувшие потом и кровью: «Янгол, мій янгол». Всё могло бы быть по-другому, но Феликс всегда выбирал власть, а Ольга – свободу. … Сталь со свистом разрезала воздух и рассекла грудь польского гусара – кровь тут же пропитала красный мундир, отчего его цвет стал казаться ещё насыщеннее. Где-то позади сабля Богдана так резко снесла голову ещё одному «крылатому», что на миг даже здесь, в гуще битвы, Ольге как будто послышалось хлюпанье крови. Лукашевич рассвирепел и резко пришпорил коня – чёртова украинская голытьба убивала цвет его войска, но конь вдруг упал, как подкошенный, и Феликс, чертыхаясь, пытался выпутаться из стремян. Ноги разъезжались в мокрой грязи: целый день под Жёлтыми Водами лил дождь, превратив землю в настоящее болото. Ольга убрала саблю в ножны и достала мушкет. Феликс стоял перед ней, перепачканный в грязи и крови, а его гусарские крылья были сломаны и казались вывернутыми из суставов костями. Украинка спокойно прицелилась – загнанных лошадей и павших ангелов пристреливают, не правда ли? Der Erzieher У Родериха был неплохой опыт в воспитании девчонок со сложным характером, будь они хоть трижды воинственные страны. Поэтому, когда перед ним предстала Ольга: в шароварах, штопаной вышиванке, растрёпанная и с люлькой в зубах, он даже глазом не моргнул. Её западные земли, а именно – живописная, гористая Галичина – были теперь под его властью, но австриец не стал употреблять это слово, зная, как Ольга славилась своим болезненным свободолюбием. Так что он предпочитал говорить «протекция». Родериху нравилась эта девочка, уже успевшая испытать так много и заявить о своей силе на всю Европу. Он позволял ей вести богослужения на украинском, но ненавязчиво учил немецкому; с удовольствием слушал восторженные рассказы о безумии боевого гопака и показывал фигуры вальса. А ещё он поощрял её пение – впервые услышав, как Ольга тихонько напевает какую-то колыбельную, австриец сел за рояль и с ходу подобрал музыку под неторопливую мелодию. Именно тогда она впервые посмотрела на него с восхищением. А ещё он был первым, кто научил Ольгу, что занятия любовью тоже могут быть… искусством. Обманчиво покорная с Садыком, воинственно страстная с Феликсом, с Родерихом она превращалась в робкого ребёнка, не понимая, зачем нужна этому спокойному красивому австрийцу. Искренне и живо он рассмеялся за время их связи только раз, когда Ольга, решив перебороть стыдливость, набралась смелости и провела пальцами по его губам, сказав, что хотела бы взять крем для самых воздушных венских пирожных и слизать его с тела Родериха, и… Эдельштайн вдруг захохотал, на миг став похожим на задиристого мальчишку, каким был когда-то: – Ольга, вы мне нравитесь такой, какая есть, поэтому не старайтесь стать «Венерой в мехах», хорошо? Хотя идея мне, определённо, по вкусу, только давайте договоримся, – его глаза весело блеснули за стёклами очков. – Что это не будет торт «Захер». Youthful Впервые Ольга обратилась к нему, когда была в растерянном, каком-то даже разобранном состоянии. Она знала, что референдум о независимости ещё ничего не значит, ей жизненно важно было признание другими государствами, и не какими-нибудь, а самыми влиятельными. Альфред, поведенный на идее независимости в принципе, отреагировал молниеносно и едва ли не задушил украинку в объятиях. – Конечно! – воскликнул он. – И Мэттью тоже признает, уж будь спокойна. Прямо сегодня – вот мы Брагинского уделаем! Ольга привыкла, что никто из них, стран, в здравом уме не станет делать добрые, на её взгляд, дела, не попросив что-то взамен. Но Альфреду, казалось, ничего не нужно было, он таскал украинку по Вашингтону, что-то рассказывал, живо жестикулируя, угощал колой и беспрестанно улыбался своей белозубой улыбкой. Поэтому, когда в отеле он сказал: «Ну ладно, мне пора, завтра встретимся», она не отпустила его. Стремительно расстегнула клетчатую рубашку, лёгким движением избавилась от своего платья, а дальше – и от белья. Посмеялась про себя, почувствовав, как часто задышал Альфред, когда она прижалась к нему обнажённой грудью – Ольга поняла теперь Родериха, она могла стать для этого юного янки тем, кем был австриец для неё. С тех пор они встречались много раз, что позволило Беларуси презрительно бросать в адрес Украины: – Шлюха. Нашла, перед кем раздвигать ноги. Забыла, сколько лет он был нашим врагом?! Ольга не забыла. Более того – она прекрасно понимала, что слова Натальи не лишены смысла. Но Альфред умел любую свою политическую игру вести настолько ярко и вдохновенно, что в какой-то момент Украине казалось, будто он искренне верит в то, что все его поступки – добро. Более того, с ним, таким юным по сравнению с европейцами, Ольга вспоминала саму себя во время расцвета Киевской Руси: простоволосую смешливую девочку, больше всего любившую брата, сестру, свою землю и песни – бесконечные, как степь. Брат Патроны кончились, оставался короткий нож – слабая защита против спрыгнувшего в окоп немца. Но помощи ждать было неоткуда, за спиной Ольги были только обезображенные трупы, месиво, точно из мясорубки – прямое попадание снаряда за несколько минут до того, как украинка прибежала им на помощь. Нацист с начищенным до блеска «Вальтером» приближался к ней неспешно, немного недоумевая, как хрупкая девушка смогла уцелеть там, где остальным оторвало конечности и размозжило головы, а то и вообще оставило от человека лишь кровавое пятно. Похоже, немец намеревался что-то сказать, но не успел: кто-то обхватил его за шею и резко провернул. Противно хрустнули позвонки, и тело солдата повалилось наземь. – Где тебя носит? – практически флегматично поинтересовался Иван. – Олька, никогда так больше не делай. Она, всхлипнув, кинулась к брату и прижалась к нему. – Я думала, ты далеко… Иван улыбнулся и погладил её по русым волосам. – Ну как такое может быть, Оля? Ты же знаешь, я всегда рядом. … Почему-то именно эту сцену Ольга вспомнила сейчас, стоя на Красной площади, где проходил парад в честь шестьдесят пятой годовщины победы – её с президентом в Москву пригласил Иван. Вдруг брат наклонился к Ольге и шепнул: – А помнишь, как в сорок пятом мы оставили Жукова принимать парад, а сами ушли на Воробьёвы Горы? – Помню, конечно, – улыбнулась Украина. – Ты сказал тогда, что любишь сражаться, но терпеть не можешь церемониалы. – Пойдём и сейчас, а? Ольга бросила взгляд на обоих президентов – на их лицах застыло заученно-торжественное выражение. Они ни черта не знали о той войне. – А пойдём! – сказала она. Россия улыбнулся, взял сестру за руку и повёл прочь от площади. Ольга щурилась на яркое майское солнце. Свою ладонь из руки Ивана она не отнимала.