Укрытие

Так, как Тарас, никто не знал местные леса. Парень никогда не собирался быть военным, особенно после того, как отец рассказывал ему о Первой войне. — Клята війна, — хрипло говорил он Тарасу и затягивался крепким табаком, который сам выращивал за хатой. Табак вечерами чудесно пах, и было странно, что из таких нежных цветков получается это странное зелье. Первая война была «проклятая», потому что отцу пришлось воевать против своей дальней родни, которую судьба забросила на левый берег Днепра, в земли, что были частью Российской империи. Отец же, истинный галичанин, естественно, воевал за австрияков. И Тарас с детства ценил мир и просто любил свою землю, село и, конечно же, горы. Он был уверен: такой красы, как у них в Карпатах, нет нигде. И никогда не думал, что на свежие травы горных долин и полонин однажды ступит нога «коммуняк». К счастью, лишь на пару лет — теперь всё завертелось, пришли немцы, которых отец всегда уважал, и Тарасу предстояло, как и всякому на этих землях, сделать выбор. Он вырос на историях, о том, что от красных ничего хорошего ждать не приходится, но и к немцам поначалу относился несколько настороженно: слишком их идеальная форма, чеканный шаг и блестящие сапоги не вписывались в дикую красоту этой горной земли с высокими смереками и чистыми водопадами. *** Тяжело дыша, Людвиг прислонился спиной к дереву. Вдалеке прогремел взрыв — по дороге теперь точно не проехать, всё подорвали. Облизал пересохшие губы, отложил в сторону пистолет, всё равно уже совершенно бесполезный: в магазине осталась одна пуля, разве что себе в лоб пустить. Второй выпал где-то ещё совсем близко к дороге. Не возвращаться же под обстрел. Впрочем, что делать в лесу и куда идти дальше, было тоже совершенно неясно. Под обстрелом он выжил чудом, просто успев вовремя свернуть с дороги в лес, и отделался простреленным плечом. Теперь вся рука занемела, шевелить ею было невероятно больно. Рана, судя по всему, была довольно неприятной. Кровь до сих пор текла, обильно и ровно, пропитав и рубашку, и куртку. Ткань липла к коже, и Людвиг с трудом сумел отодрать полоску от рукава. Достал из внутреннего кармана фляжку и плеснул на рану остатки коньяка — хоть какая-то попытка избежать заражения. Надо было идти, в конце концов, надежда на то, что кто-то из своих сумел уйти с дороги и скрыться в лесу, ещё оставалась. Людвиг вздохнул и с трудом поднялся, оперевшись о ствол дерева. В лесу он ориентировался плохо, только с трудом помнил, откуда именно пришёл, и двигался в противоположном направлении. Рука уже совсем онемела, Людвиг практически не чувствовал её. Привлечённые запахом крови, вокруг кружили мухи, Мюллер лениво отмахивался от них пистолетом, который пришлось переложить в левую руку. Сил уже почти не было, на лбу выступила испарина. Жутко хотелось пить. Перед глазами плыли деревья, росшая вдоль тропинок трава. Он шёл в никуда: лишь бы не останавливаться, не заснуть и не подохнуть под очередным деревом. Поэтому, оказавшись на скрытой за высокими смереками полянке, не испытал ни облегчения, ни удовлетворения, скорее досаду, что придётся преодолеть с десяток метров, не цепляясь за деревья. А вот то, что посреди поляны виднелась покатая крыша землянки, радовало. Внутри могли быть оставленные местными припасы, вода, может, даже какое-нибудь обезболивающее и бинты. У пути появилась цель, и она была совсем близко. Людвиг отцепился от крайнего дерева и с трудом двинулся к укрытию, через пару метров опустился на колени и пополз, не думая ни о чём, кроме того, что впереди был шанс. *** То, что прежде всего отличало немцев, и за что вскоре зауважал их Тарас, было разрешение говорить на украинском. И сохранение церквей: немцы не разрушили ни одну из главных святынь Карпат — «капличек» — небольших часовенок, которые стояли прямо у дороги через каждые пару километров. Сёла-то были раскиданы по всем горам, и когда отправлялись в долгий путь, так прежде заходили в капличку, чтобы дорога была лёгкой. У Тараса, как и у всех жителей Карпат, православные верования тесно переплетались с языческими, и иногда немцы казались ему каким-то бессмертным воинством из древних легенд. Украинец хотел в «Нахтигаль» — бес его знает, почему. Может, потому что название звучало красиво и непонятно, это только потом Тарас узнал, что это означает «соловей». Но попал он в «Роланд», да и «попал» — тоже не то слово, его взяли проводником по чащобам — для какой операции, не говорили. Его делом было показать никому не известные дороги до одного села, а что уж там нужно было немцам, парень не знал. Всё прошло гладко и хорошо, немцы топали молча, Тарас искоса поглядывал на них, чуть смеясь про себя, когда кто-то из «роландовцев» чертыхался на своём, споткнувшись о корень, скрытый густой листвой. Чаща ведь только казалась непроходимой: там глаз горца выхватывал поваленный молнией ствол столетнего бука, по которому легко можно было пробраться, там виднелась едва заметная заячья тропа — Тарас читать не особо умел, так, медленно, по слогам, но лес он «читал» будто леший. В селе, куда он довёл немцев, Тарас наполнил флягу ледяной водой из ближайшего колодца, махнул рукой и отправился обратно. Где-то на полпути он и услышал тревожный гул, который означал только одно — налёт. Не то, чтобы Тарас испугался — в густых карпатских лесах, на известных только горцам тропинках, он был практически в безопасности. Но если чёртовы красные притащились не только на самолётах? Лучше всего было переждать, и переждать в надёжном укрытии, о котором знали только свои. Тут неподалёку была заброшенная «криївка», чёрт знает, когда вырытая. Будто бы знали галичане, что придётся однажды оборонять родную землю здесь, где сам лес становился их первым помощником. Через пару минут Тарас был на месте. И хоть гул самолётов постепенно затихал, он всё же решил зайти в укрытие и часок-другой посидеть там. Так оно надёжнее. В полумраке крыивки чуткий слух Тараса уловил едва различимое бормотание на немецком, без какого бы то ни было акцента, и парень тут же достал пистолет. Но как только заметил молодого мужчину в немецкой форме (светлые, коротко стриженые волосы, внимательные голубые глаза), истекавшего кровью, он невольно опустил «манлихер». — Ты кто такой, чёрт подери?! — спросил он по-немецки. — Что здесь делаешь? *** Внутри было темно, а ещё сыро и тяжело дышать. Людвиг прислонился к стене неподалёку от входа и попытался полной грудью вдохнуть стылый воздух. Не получилось. Дыхание сбивалось, сердце стучало, как будто сейчас разорвётся, а пульс зашкаливал. Сидя у стены, он ждал, пока выровняется дыхание и глаза привыкнут к полумраку — тогда можно будет различить, что есть в землянке, если вообще что-то есть, а не уже растащено на припасы местными. Ждал, будучи уверенным в том, что худшее, что ему грозит — умереть от заражения под землёй в неизвестном лесу. Если рана загноится, если пулю не удастся вытащить, если не будет обезболивающего или, на худой конец, спирта. Обидно было умирать вот так, не сделав, по сути, ничего из того, что мог бы. Загнуться не в бою, не при исполнении задания, даже не под обстрелом, а совсем по-глупому, от раненой руки и антисанитарии. «И для чего? Зачем всё было?» — мог бы, обязательно рассмеялся бы. Особая подготовка, изучения языка, шифров — для того, чтобы сдохнуть в землянке — как глупо! Постепенно глаза привыкли к темноте, но то, что Людвиг увидел, ему не понравилось. В землянке немец был не один, а стоявший у входа человек отлично его видел и держал на прицеле. Людвиг мысленно обругал себя за легкомыслие — войдя, следовало чем-то забаррикадировать вход. От обстрела уши заложило, впрочем, знавшие местность могли и без того передвигаться практически бесшумно. То, что вошедший обратился к нему по-немецки, ясности не добавляло. Немцем он явно не был, а в советских школах из иностранных языков немецкий был едва ли не самым популярным, знать его мог как представитель местного населения, вполне лояльного к германскому народу, так и один из «красных». По виду тоже никак не понять: во-первых, темно, во-вторых, поди отличи славян друг от друга, в-третьих, вошедший был не в военной форме. Людвиг осторожно протянул левую руку и сжал рукоять пистолета. — Людвиг Мюллер. Роланд. Налёт на дороге. Ранен, — он говорил с трудом, стараясь произносить слова как можно медленней и внятней. — Нужна помощь. Здоровая рука сжала рукоять пистолета, палец почти подобрался к курку. Если неизвестный, проникший в землянку, — враг и выстрелит, Людвиг успеет выстрелить в ответ. Тогда можно успеть забрать с собой хотя бы одного из врагов. Людвиг сжал зубы и приготовился, но выстрела не было. Парень опустил оружие — неужели свой? *** Среди коммунистов тоже были те, кто мог говорить по-немецки без акцента, но природная доброта Тараса пересилила подозрительность. Было ясно: если он не поможет парню, тому будет совсем худо. — Людвиг так Людвиг, — кивнул галичанин, присаживаясь около немца. — А я — Тарас Стецькив, проводник, тоже из «Роланда». Вас, наверное, недавно прислали, да? Коль ты меня не знаешь. Людвиг молча кивнул. — Тебе ещё повезло, что нашёл крыивку, — продолжил Тарас. — О ней и наши-то не все знают. Дай, гляну руку, — он коснулся плеча немца и тут же выругался по-украински. — От лайно собаче! И, заметив, как глянул на него Людвиг, продолжил уже по-немецки, даже заставил себя улыбнуться. — Ну, парень, пулю я точно вытащить не смогу, но попробуем пока так залатать тебя. Он дёрнул ткань, уже чуть присохшую к ране, и Людвиг едва заметно поморщился. — Потерпи, друже, сейчас... — Тарас достал флягу с колодезной водой, осторожно промыл рану, а после этого вытащил ещё одну бутылочку, металлическую и плоскую. — Горилку тратить на такое — сущий грех, — попытался пошутить он. — Но, боюсь, тебе она сейчас нужней. Жгучая украинская горилка полилась на красную воспаленную рану, а Стецькив забормотал что-то по-украински: не то ругательства, не то молитвы. После этого он, частенько бывавший в крыивках, нашарил аптечку, чуть присыпанную сухой землёй с потолка, где немного просела балка. — Тут есть мазь, на травах сделана — подорожнике, зверобое. Точно поможет, пока не доберёмся до своих, — бодрым голосом сказал Тарас. Наложив мазь на рану Людвига, он на секунду задумался, чем бы её перевязать. На заданиях Тарас не щеголял в немецкой форме — уж слишком жалко ему было рвать её в чащобах. Вышиванку, в которой он был сейчас, вышила ему покойная мать, но она же и наставляла: нет ничего важнее человеческой жизни. Тарас оторвал кусок льняного полотна от подола и наложил повязку на плечо немца. Тот выдержал процедуру так же молча, но было заметно, что немцу чертовски больно: он побледнел, на лбу выступили бисеринки пота. Тарас покачал головой и прикоснулся прохладной рукой ко лбу Людвига, вытирая пот. — Держи, — он протянул флягу с оставшейся горилкой. — Тебе не помешает и внутрь её принять. — Спасибо, — Людвиг чуть повернул голову, разглядывая забинтованное плечо и принимая из рук украинца флягу, — я не смог бы справиться сам. Даже не знаю, стоит ли... Тем не менее, под пристальным взглядом Тараса он замолчал, поднёс флягу к губам, зажмурился и глотнул. *** К местной выпивке Людвиг не привык, да и некогда было. Горячая жидкость обожгла горло, и только мгновение спустя он сообразил, что горячей она вовсе не была, просто уж больно крепкой. Как ни странно, стало легче. Боль отступила, дыхание выровнялось. Теперь уже можно было обдумать услышанное. Итак, оказавшийся в укрытии был своим, одним из тех, кто поддерживал немцев в войне против красных. Более того, явно надёжным, завербованным в немецкую часть, знавшим как немецкий язык, так и местные тропы, — ценный союзник. Ещё более подтвердивший свою верность тем, что не выстрелил и даже оказал первую помощь. — Меня только прислали после обучения, — удивительно, как легко стало теперь говорить, — и когда закончится налёт, мне надо добраться до своих. Выведешь? Наверное, мог и не спрашивать. Проводник из «Роланда», в любом случае, проведёт его к нынешнему расположению. Если только красные не решат ограничиться обстрелом дороги и не примутся за лес. Если только Людвиг во время налёта не умрёт в почти никому не известном лесном укрытии. Если только их не найдут. Впрочем, пока звуков обстрела слышно не было, в землянку больше никто не вошёл, а мазь из местных трав, кажется, вполне действовала. Во всяком случае, руку Людвиг уже ощущал как часть собственного тела и даже, пусть и с некоторым трудом, мог ею пошевелить. Здоровой рукой он снова поднёс флягу к губам и сделал глоток. Стало ещё лучше. Сырость и холод больше не чувствовались, куда-то пропала и былая усталость. Людвиг уже с трудом понимал, почему полз по поляне до входа в землянку, теперь, пожалуй, он преодолел бы сравнительно небольшое расстояние если не бегом, то обычным шагом, совершенно не опасаясь ни обморока, ни потери крови. С трудом оторвавшись от фляги, он протянул её обратно Тарасу. Во-первых, несмотря на рану, выпить всё, не оставив собственному спасителю ни капли было бы недостойно; во-вторых, драгоценная жидкость ещё могла пригодиться, да и напиваться и терять бдительность не следовало. Пока украинец пил, Людвиг молча его разглядывал. Ничего особенно примечательного. Типичный славянин: русоволосый, светлоглазый, с крупными чертами лица. Сам по себе крепкий, вероятно, выносливый, привычный к длительным походам по лесу или тяжёлой работе. Наверняка из крестьян, привыкших жить из века в век одним и тем же образом, молча и неохотно принявших внесённые коммунистами изменения. Коммунисты вообще слишком многое меняли. И слишком коренным образом: повсеместная индустриализация, коллективизация и насильственное насаждение русского языка вряд ли могли вызвать энтузиазм на присоединённых территориях. В Рейхе действовали осторожнее, неудивительно, что немцев поддерживали почти все, кроме разве что совсем оголтелых фанатиков. — И как тебе в «Роланде»? — Тарас уже выпил и отставил в сторону флягу, а сидеть молча Людвигу совсем не хотелось. Тем более, в процессе разговора можно было почерпнуть полезную информацию. — Давно с нами? Даже интересно было послушать, что расскажет ему украинец. Из-за советской власти ли подался в помощники Рейху, или корни лежат где-то глубже, в австро-венгерском прошлом карпатских земель. Сам Тарас выглядел почти ровесником Людвига и вряд ли помнил Первую войну, но, возможно, его семья и раньше поддерживала немцев, что могло говорить только в его пользу. *** Обычно Тарас не очень легко сходился с людьми, но почему-то именно сейчас ему захотелось просто сидеть и рассказывать так внезапно встретившемуся на его пути немцу… да что угодно. О себе, своей семье, спрашивать о военной службе, о далёкой Германии. Под крышей тесной землянки было как-то по-домашнему уютно и спокойно, несмотря на то, что совсем рядом таилась смерть. — Выведу, как не вывести, — кивнул он на просьбу Людвига. — Надеюсь, эти чёртовы выродки уже убрались. А если и нет, ничего страшного — я тебя такими тропами проведу, каких им никогда не заметить. А в «Роланде» я не так давно, с месяц, — Тарас немного смутился. — Поначалу в «Нахтигаль» хотел, больно уж слово красивое, да и значит: соловей. «Соловейко» по-нашему. — Тоже красиво, — заметил Людвиг. Тарас улыбнулся и ещё отхлебнул из фляжки. Водки оставалось пару глотков, но он уже предвкушал, как доведёт немца до своих, а когда тот вылечится, пригласит к себе домой — вот там-то Людвиг сможет оценить, что значит настоящая карпатская самогонка, да и вино из терна не хуже, а уж домашняя еда… — Знаешь, я ведь не хотел идти воевать, — доверительно сказал галичанин Людвигу, тщательно подбирая немецкие слова. — Но когда время такое, приходится… нельзя оставаться в стороне. Вам там, наверное, и невдомёк, что у нас творится. — Мы знаем, — коротко ответил Людвиг. — Поэтому мы и здесь. Тарас внимательно посмотрел на него, а потом обречённо махнул рукой. — Не знаете. Нельзя этого знать за тысячами километров, понимаешь? Мы, украинцы, ведь вроде как единый народ, а в Первую Мировую воевали друг против друга. Я с детства не мог понять: то ли земля у нас настолько хороша, что каждый себе норовить урвать шматок… — Что? — Забыл, как это по-немецки. Кусок, да, кусок! То ли люди такие благодушные да мягкие: гостей к себе приглашаем с радостью, но пропускаем тот момент, когда они начинают хозяйничать у нас дома. — Так странно, — вдруг сказал Людвиг, внимательно слушая Тараса. — Что именно? — не понял тот. — Мне кажется, именно этих качеств и не хватает нам, — признался Людвиг. — Если бы это объединить, получился бы идеальный народ. Тарас невесело усмехнулся, перебрасывая флягу из руки в руку, когда Людвиг неожиданно тронул его за плечо. — Мы здесь именно затем, чтобы помочь вам, — сказал он. — Освободить, понимаешь? — Да, — Тарас посмотрел куда-то в тёмный угол крыивки. — Только мне хотелось бы, чтобы наши земли вообще не нужно было бы освобождать. Воля — всё, что нам нужно, я даже переводить на немецкий тебе не буду, нет в нём слова, что так бы звучало. Воля. Разве мы многого хотим? Людвиг молчал. Украинец вдруг помотал головой, а взгляд голубых глаз заметно повеселел. — А вообще, я коммунистов не боюсь, — сообщил он. — Мы с тобой в чаще леса, куда они вряд ли дойдут, а вот чугайстера здесь точно можно встретить! Людвиг попытался повторить странное слово, но у него не вышло. Тарас заразительно рассмеялся. — Учили вас в Германии умные люди, а про главных обитателей Карпат и не рассказали? Ну так слушай, — Тарас уселся поудобнее, опираясь на прохладную земляную стену. — Ростом он высок, как молодая смерека. Ходит по лесам в белых одеждах, и не может его убить ни зверь, ни человек. Хорошим работникам он помогает, предупреждает о волках, охотится на мавок… — На ко…? — А ну цыть! Не перебивай! — Тарас приложил палец к губам Людвига, даже не подумав о странности такого жеста. — Но опасен он тем, что любит танцевать. — И с мужчинами? — А то! А танцует он, точно вихрь: запоёт, закружит, пока не выбьется человек из сил и не упадёт замертво со стоптанными в кровь ногами. Тарас закончил рассказ, допил оставшиеся капли горилки и расхохотался, глядя, как внимательно смотрит на него Людвиг, будто бы намеревается тотчас встать и пойти поинтересоваться у командования, отчего им не рассказали о высоких существах в белом, которые танцуют в карпатских лесах. — Вот ты и о ране думать забыл, — довольно сказал Тарас и осторожно коснулся больной руки немца, а потом вдруг резко прижался губами к его губам, сухим и горячим. *** О ране Людвиг и правда забыл, а лёгкого прикосновения к руке почти не заметил. Не то потому, что сделала своё дело чудодейственная карпатская мазь, не то потому, что почти сразу за прикосновением к руке Тарас резко наклонился вперёд, накрывая его губы своими. Людвиг хотел было спросить, для чего и зачем, но успел только приоткрыть рот. И, чёрт подери, пропал. Мягкие и прохладные губы ещё сильнее прижались к его собственным, успокаивая, избавляя от жара и слабости. В поцелуе чувствовался запах трав, лесной свежести и обжигающей горилки, от него кружилась голова, уходила боль и путались мысли. Он не был первым, определённый опыт у Людвига имелся, но, тем не менее, разительно отличался от предыдущих. Возможно, потому что раньше его никогда не целовали мужчины, возможно, потому, что никогда прежде это не происходило так скоро, спонтанно: без долгих взглядов, осторожных прикосновений, немого вопроса в глазах: «Хочешь?». Он пропустил тот момент, когда сам перехватил инициативу, когда его язык проник в чужой рот, а здоровая рука — под белую вышитую рубашку с оторванной полосой внизу, прикасаясь к горячему телу. Когда позже он с сожалением отстранился, вдыхая сырой воздух, то на секунду невольно опустил взгляд, стараясь не смотреть в глаза Тарасу, не зная, что он увидит и чего боится больше: немого укора? Требования продолжения? Людвиг смотрел на губы, которые только что целовал, уже чуть припухшие, влажные, и подался вперёд, на этот раз сам целуя первым. Он прижимал к себе Тараса, проводил по спине рукой, то гладя, то сжимая так сильно, что, наверное, на светлой коже оставались красноватые полосы. В прохладе укрытия стало жарко: от выпитой горилки, от нехватки воздуха, от раны. Но ещё больше от прикосновений, от ощущения чужого тепла и чужого тела совсем близко. Они уже сидели не просто рядом, а почти сплетаясь в одно целое, соприкасаясь всем, кроме раненой руки Людвига, о которой он вскоре вновь позабыл. Прикосновения были лёгкими, лишёнными какого бы то ни было напора, но от этого не менее дразнящими и возбуждающими. На мгновение Людвиг убрал руку со спины Тараса, чтобы устроиться у стены поудобнее, но тому хватило времени стянуть рубашку и придвинуться к Людвигу ещё ближе, уже не нависать над ним, а сидеть сверху, плотно прижимаясь бёдрами. Ткань брюк, раньше казавшаяся плотной и прочной, теперь почти не чувствовалась, как и не могла скрыть возникшего возбуждения. Их члены соприкасались при каждом движении, даря одновременно волну удовольствия и разочарования. Хотелось ещё более близкого, более откровенного. Тело требовало полной отдачи, остаток разума, напротив, — остановиться, пока не поздно, пока ещё не пройдена точка невозврата. Пока всё было можно списать на опьянение, жар, лихорадку, нестандартную ситуацию, но не на желание. Не на осознанный выбор. Тарас слегка приподнялся, провёл рукой по возбуждённому члену Людвига через ткань и, проворно расправившись с завязками, стянул с него брюки вместе с бельём. Мюллер сдался, он уже не мог, да и не хотел думать, что будет потом: в борьбе с телом разум позорно капитулировал. Здоровой рукой Людвиг неумело расправился с брюками украинца, освобождая член. Осторожно провёл рукой вдоль ствола, оттягивая крайнюю плоть, точно так же осторожно провёл в обратном направлении, пытаясь найти нужный ритм. Рука Тараса точно также двигалась вдоль его члена: сперва почти незаметно, совсем нежно, потом быстрее и сильнее сжимая у основания. Людвиг прикрыл глаза и облизал пересохшие губы, сосредоточившись на собственных ощущениях, стараясь одновременно получить и доставить удовольствие. И когда Тарас неожиданно убрал руку с его члена, испытал жгучее разочарование: ему было хорошо, но мало, и хотелось ещё. Открыв глаза, он увидел, что украинец снова положил руку на основание его члена, удерживая тот в удобном для себя положении и насаживаясь сверху. Очень медленно, очень осторожно, сжимая губы, чуть прикусив нижнюю, украинец тоже хотел большего и был готов большее дать. Людвиг чувствовал, как медленно, сантиметр за сантиметром, сперва головка, а затем и весь член входит в узкий и горячий проход, как сжимаются вокруг него мышцы. Он с трудом мог двигаться, лишённый возможности опираться на раненую руку, и мог только продолжать движения здоровой. Сжимать член у основания, проводить ладонью по всей длине ствола, чуть надавить пальцами на головку. Снова назад. Снова сжать. Провести. Надавить. Подстраиваясь под чужие движения. Так же быстро, так же сильно. Движения в одном ритме, с одинаковой частотой и силой, напоминали причудливый танец. Наверное, вроде того, что танцует в карпатских лесах со случайно встреченными путниками чугайстер. Может, забредший в заброшенную землянку украинец в длинной белой рубашке сам и был хранителем здешних лесов и, встретив чужака, заставил танцевать с собой . Завертел. Закружил, словно вихрь: по своим правилам, долго-долго, на сколько лишь хватит терпения. До самого конца. Долго Людвиг продержаться не смог, все ощущения смешались, он не чувствовал ничего, кроме головокружащего ритма, и очнулся только когда кончил, впрочем горячая жидкость выплеснулась ему в ладонь почти сразу же — единый ритм и здесь не подвёл. Бешеный танец закончился. *** На обратном пути они едва ли перебросились парой слов, которые и не требовались. Людвиг шёл уверенно, и Тарасу не приходилось его поддерживать, разве что ободряющей улыбкой, которая обескураживала немца. В этом парне было что-то нездешнее, неземное, беспрерывно ускользающее. Через пару часов блужданий они остановились на опушке леса — расположение батальона уже виднелось с горы. Людвиг сделал пару шагов вниз по склону, но, обернувшись, заметил, что Тарас с места не двинулся. — Ты не идёшь? — спросил Людвиг, немного нахмурившись. Тарас покачал головой. — Я обещал довести тебя к своим, и я довёл. Только сразу иди в лазарет, хорошо? — Но... — У меня есть незаконченные дела, — он снова улыбнулся своей странной улыбкой и вдруг добавил. — Просто помни, что здесь тебе всегда рады. *** Когда хирург — седой строгий баварец — снял повязку, он не смог сдержать удивления. — Кто, вы говорите, вам помог, штурмбанфюрер? Людвиг в который раз спокойно объяснил. Врач внимательно глянул на него, пощупал лоб, удостоверившись, что жара нет, вколол обезболивающее и принялся извлекать пулю. Рана затянулась удивительно быстро: ни воспаления, ни нагноения. О Тарасе Людвиг решил поинтересоваться у местных через несколько дней: повторял рассказы украинца о его семье, подробно описывал внешность, но толку было мало — никто не слышал о светловолосом парне с таким именем и фамилией. ...В «Роланде» Людвиг пробыл недолго, его отозвали домой, в Германию: старый знакомый семьи стал большой шишкой в люфтваффе, звал к себе, а Людвиг с детства грезил самолётами. Ему пришлось повоевать на Восточном фронте, только далеко от Галичины — Сталинград, Курск, Орёл, Харьков, Киев. А потом внезапно — на запад, в бельгийские Арденны, нести «Стражу на Рейне», помогать отчаянным ребятам из лейбштандарта не упустить последний шанс переломить ход войны. Он практически не вспоминал о Тарасе: слишком ненадёжными, размытыми были эти воспоминания, в которые не верил никто, кроме самого Людвига. Но он точно знал: в укрытии высоких карпатских гор его всегда ждут.