Пройтись по воде

Ты Спаситель. Чертов Спаситель. А это титул, на который возлагают определенные надежды и с которого спрашивают. И хотя прошли годы с тех пор, как проклятие было снято, все до сих пор свято уверены, что ты сам Иисус. И тебя бесит, когда люди останавливаются посреди улицы и пялятся, смотрят с благоговением, как ты проходишь мимо. Ты - Эмма Свон, ты - это ты, ты всегда была собой. Потому что ты всегда принадлежала самой себе. Теперь же ты принадлежишь всем. Ты героиня, чудо. Но ты не можешь ходить по воде. Ты узнала это одним холодным ноябрьским вечером, когда Генри уже мирно посапывал, а Регина закончила уборку на кухне. После того, как она объявила, что у нее слишком много работы, и никакого секса не будет. А потом дверь в ее кабинет закрылась, и ты осталась стоять посреди холла как забытый щенок лабрадора. Так что ты встретилась с Августом, и он вроде как выслушал. Но вот, бурбон почти закончился, а твои щеки раскраснелись от холода и алкоголя, и пьяный смех Августа пронзил ночной воздух, когда он предложил тебе двадцать баксов. Если ты докажешь, насколько ты далека от Мессии на самом деле. Чертов Август сказал, что даст тебе двадцать баксов, если ты пройдешься по воде, вот ты и прошлась. Ты поднялась и, покачиваясь, подошла к краю водоема, к той части, к которой Регина запрещает Генри приближаться. Хотя ему уже и четырнадцать. И он уж точно умеет плавать. - Там глубина сразу, мисс Свон, - кривляешь ее ты, и протягиваешь одну ногу над черным зеркалом воды внизу. А потом ты и сама не замечаешь, как вторая нога следует за первой, и, екарный бабай, водичка ледяная, а в придачу - еще и у тебя в носу. А чертов Август, сволочь, смеется, и все просто ужасно. Потому что вода, черт возьми, холодная, и тебе кажется, что кто-то враз пырнул тебя пятью тысячами ржавых перочинных ножиков. Только десять минут спустя ты добираешься до суши, выкашливаешь воду и слизь, и нахуй все это. Нахуй. А значит - пора порыться в карманах у Августа в поисках бумажника. - Ты мне, блядь, должен. Он не может прекратить смеяться, и вытирает слезы из глаз. Поэтому ты берешь сорок. Потому что теперь ты их, черт возьми, заслужила. По дороге домой у тебя зуб на зуб не попадает, а в руках две влажные двадцатки, но теперь-то у тебя на две двадцатки больше, чем раньше, и, так как ты все еще довольно пьяна, вечер не так уж и плох. Может быть, Регина даже сжалится над тобой и согреет. Но скорее всего, она наорет на тебя за то, что ты занесла грязь в ее фойе и везде накапала. И за то, что ты идиотка. Вечная причина. К твоему приходу она стоит прямо за дверью, и ты в тихом ликовании показываешь ей деньги. А она скрещивает руки на груди. Потому что ты идиотка. - Стоит ли спрашивать, - это не вопрос. Это никогда не ставится под вопрос. - Нет. Вот она и не спрашивает. Но ты знаешь, что она знает, что ты все равно ей расскажешь. Если хочешь хотя бы поспать с ней в одной кровати. А ты хочешь. На ней эта фиолетовая юбка-карандаш. И накрахмаленная белая блузка. И выглядит она достаточно раздраженно, чтобы... Погоди. Она опять что-то говорит. - Эти вещи надо снять. Сейчас же. Грязные ботинки могут переночевать на улице. А деньги? Уверена, рано или поздно ты мне расскажешь, откуда их взяла, но они больше не твои. И теперь у тебя даже сорока баксов нет за эту идиотскую выходку. Потому что Регина прячет их в лифчик. - Регииииииииина, - ноешь ты, и это не особо привлекательно выглядит, но на данный момент мысли и намерения в твоем мозгу совершенно не координируются с поступками. - Я же их заработала. Она приподнимает бровь, наблюдая за твоими мучительными попытками выкарабкаться из мокрых штанов. - Заработала? - Заработала. Выиграла. Дали. Ее это ничуть не забавляет, но ты замечаешь, как ее взгляд задерживается на твоей груди, когда ты снимаешь свитер. - Нравится, а? Твои зубы все еще стучат, но ты пьяна и тебе холодно. Твоя соблазнительная улыбка выглядит одновременно маниакально и апатично. И ты прищурилась. Да так, что лицо Регины слилось в одно пятно, и ты даже можешь представить, что она не злится на тебя. Но она злится. - Вы выглядите как утопленница, мисс Свон. Она сдерживает зевок и поворачивается в другую сторону. - Если вы сможете добраться наверх без приключений, то вас ждет горячая ванна. А когда с этим закончите, то направитесь прямиком в гостевую спальню. - Но… - Твой храп абсолютно невыносим, Эмма. Она уже почти на верху лестницы, а ты все еще дрожишь в одном белье посреди прихожей. - Сегодня я с ним мириться не собираюсь. У меня был тяжелый день.

***

Вода горячая. Даже обжигающая, и ты полностью погружена в нее, дуешь мыльные пузыри, когда Регина заходит в ванную комнату с парой спортивных штанов для тебя. Ты слышишь, как она что-то бормочет, и ее тон далеко не самый приятный. Когда ты выныриваешь, она сидит на краю ванны, уже в пижаме. - Заканчивай и в кровать, - она протягивает руку, проводя кончиками пальцев по твоей щеке. Теперь она нежна, но все еще уставшая. - Где мои деньги? Ты стала капризной и с одной мыслью в голове, и она закатывает глаза и отходит к умывальнику. - Конечно, о чем же еще..., - она покачивает головой и берет чистое полотенце. - Мы обсудим это утром. После того, как ты уберешь за собой внизу. - Я хотела девушку, а не маму, - обнимаешь ты себя за колени и кривишься. Вы обе знаете, что это не совсем правда, потому что Регина - это 2 в 1. И это, наверное, должно быть неловко. Но это не так. Она просто знает, что тебе нужно. Иногда даже лучше, чем ты сама. - Тебе повезло, что тебя дома жду я, а не твоя невыносимая мать, - Регина никогда не может устоять. - Я вполне уверена, что ты не заинтересована в сюсюканье. Ты хочешь сказать, что если бы Генри заявился домой пьяной ледышкой, она бы с ним еще как сюсюкалась. Но Генри бы не осмелился. Так что вместо этого: - У меня голова болит. - Я не удивлена, - она немногословна, поскольку слишком увлечена своим ночным ритуалом. Она смывает косметику, умывается. Она ненавидит, когда ее прерывают, ненавидит, когда ее ночной ритуал тревожат. Когда она уставшая, она резкая и отчужденная, и очень раздражающая. Ты плещешься еще какое-то время, пока кровь не приливает к коже, пока Регина не удаляется в спальню и не залазит под одеяло. Пока она не выключает ночник. Ты кусаешь губу в абсолютной тишине, но слова вот-вот сорвутся с языка. - Ты злишься? Твой голос звучит жалобнее, чем ты хотела. И ты не уверена, услышала ли она тебя вообще. Она вздыхает: - Нет, Эмма. Я не злюсь. Я устала. Ложись. Ты не напоминаешь ей о гостевой спальне и о сорока долларах, которые она у тебя отобрала час назад. Потому что хотя ты все еще пьяная вдрызг, ты начинаешь понимать, что можно говорить, а что - нельзя. Когда ты сворачиваешься в клубок у нее под боком, а твои мокрые волосы распадаются по подушке и ее плечу, ты протягиваешь руку и обводишь контур одной из пуговиц на ее пижамной кофте. Она теплая и мягкая, а после ночных кремов и водных процедур, она пахнет вкусно и дорого. И тебе это вроде как нравится. Ты это вроде как обожаешь. - Я жаловалась, - начинаешь ты, одновременно пытаясь нащупать ее руку под одеялом. Она протягивает ее тебе и остается только ее тепло, сердцебиение и темнота, - на то, каково быть Спасителем. О том, каково быть Мессией милипиздрического городка в сраном штате Мэн. Ты прямо слышишь, как она закатывает глаза, и говорит: - Моего городка. Красивого, маленького городка в штате Мэн, попрошу. - Как скажете, Ваше Величество. Ее это больше не напрягает так, как раньше. Она больше не отталкивает тебя в ярости, она издает смешок. Глубоко в груди. Как будто приглушенный раскат смеха. - Я сказала что-то о хождении по воде. Я не знаю. Я была пьяна. Я и сейчас пьяна. И чертов Август сказал, что даст мне двадцать баксов, если я пройдусь. - И ты просто не смогла устоять, да? - И я прошлась. Почему? Да просто потому что. - Ты невыносима, - вздыхает она, распутывая твои волосы пальцами. - Мы в Мэне, и на дворе ноябрь. А у тебя так до сих пор и нет нормальной зимней куртки. Зачем было прыгать в Атлантический океан за двадцать долларов? - Потому что я идиотка, - говоришь ты через зевок, и мостишься поближе к ней в темноте. - Ой, тихо. Никакая ты не идиотка. Она такая нежная, такая мягкая, и если бы тебя так не клонило в сон, ты бы спросила, где твои чертовы деньги.

***

Их половина появляется на столе во время завтрака на следующий день. Вторую половину ты замечаешь зажатой в кулаке своего ребенка. - Где ты их взял? Ты пытаешься их выхватить, но маленький говнюк слишком шустрый. Маленький говнюк, который теперь почти с тебя ростом. И занимается фехтованием. Ну кто бы сомневался. - Мне мама дала. Она разрешила мне потом в кино пойти. Но тебя никто не приглашает. - Не приглашает? Но я плачу? - Вообще-то, - Регина входит в столовую с двумя тарелками. - Разве платит не мистер Бут? Ты зыркаешь на нее: серьезно? Перед ребенком? Но она только ухмыляется и подает завтрак, мурлыча себе под нос, и она просто до боли умилительна. Поэтому ты почти готова ее простить. - Ты выиграла двадцать, а домой принесла сорок. Генри хочет посмотреть тысячную часть "Росомахи", и я решила, что лучшего применения абсолютно незаслуженной половине твоего выигрыша, нежели на развлечения нашего сына, которые не включают в себя наркотики, алкоголь и раннюю смерть, не найти. Ты кривишься и тянешься за беконом. - Слышал, ты вчера ушла в заплыв. Иногда Генри ничем не лучше своей матери, никогда не упустит своего. Его улыбка все такая же хитрая и зубастая, но голос уже сломался. И растет он куда быстрее, чем хотелось бы. - Не твое дело, мелкий. Он издает раздраженный горловой звук, сын своей матери, и ты хмыкаешь в ответ. - По крайней мере ты не получила переохлаждение, - подмечает Генри, намазывая масло на тост. Ты зыркаешь на него, потому что ты же, черт возьми, теперь еще три тысячи лет будешь единственным объектом шуток и подколок. - И тебе таки досталась половина выигрыша. Ты уверена, что Генри потом даст Августу пять. Может даже сводит в кино и угостит попкорном. - Да, а вдруг я собиралась купить себе зимнюю куртку на вторую половину? Теперь очередь Регины хмыкнуть. Ее невероятно беспокоит тот факт, что у тебя нет, и не было нормальной зимней куртки. В отчаянные времена, ты берешь куртку у нее, но большинство из них из кашемира и стоят больше тебя. А у тебя нет ни малейшего желания потратить все сбережения на замену. - Зимнюю куртку, которая закончит так же, как ужасная красная кожанка, которая валяется на полу в моей прихожей, - Регина нанизывает кусочек дыни на вилку и вздыхает. - Черт! Ты убегаешь до того, как кто-то из них успевает выронить хотя бы слово. Кожанка прошла через огонь и медные трубы, но соленая вода - что-то новенькое. «Нет, нет, нет». Ты уже почти добежала до влажной кучи у двери, но лужица растеклась и в следующий момент ты падаешь на пол, матерясь как грузчик, и ударяешься головой. - Вот черт. - Генри! - Мама! И тут же две пары глаз, две головы, склоняются над тобой. Генри обеспокоен, но его это одновременно и забавляет - его глаза поблескивают, когда он пытается помочь тебе встать. Регине не весело, совсем не весело, и она просто стоит у лестницы, скрестив руки на груди. - Мисс Свон, вы… - Идиотка. Я знаю. Генри протягивает тебе кожанку, в знак молчаливого извинения. Кожа задубевшая и холодная, но ты прижимаешь куртку к груди. Она - единственное, что ты знаешь, единственное, что принадлежит тебе. - Ох, Эмма, - вздыхает Регина, и протягивает руку - лед тает и появляется понимание. Она снова нежна, нежна как ночью, под покровом мрака. - Мы все исправим. Правда. Генри тут все уберет, - она поднимает руку, когда твой сын пытается это оспорить, - в благодарность за двадцать долларов, которыми его так щедро одарили. А вы, мисс Свон, пойдете на работу.

***

Она висит в шкафу, когда ты возвращаешься домой. Снова мягкая и приятная, чистая, гладкая и такая твоя. А рядом с ней висит пакет, на котором - твое имя. Ты рассматриваешь его со всех сторон и расстегиваешь молнию. Она серая и шерстяная, но мягкая, и ты аккуратно достаешь ее из чехла. Она купила тебе куртку, теплую куртку, которая не выглядит солидной и взрослой. У нее есть капюшон, застежки, она серая и как раз тебе впору. Ты снимаешь ее с вешалки и надеваешь - она теплая и пахнет как Регина. Как будто она померила ее на себя, так, на всякий пожарный. - Как тебе? Ты аж подпрыгиваешь, когда слышишь ее голос. Она стоит в дверном проеме, рассматривая тебя с любопытством. - Спасибо, - ты прячешь улыбку за шарфом, потому что иногда она тебя смущает. - За куртку. И за кожанку. За то, что знаешь меня. Она не говорит ‘Да не за что’, потому что это было бы чертовски заезжено. Сделать что-нибудь для любимого человека ничего не стоит, но вот любить кого-то - это все. Ты сама это знаешь. Ты знаешь, что она корпела над твоей кожанкой не задумываясь, без жалоб, но она показывает тебе. Она любит тебя. И именно поэтому ты несешься к ней, чуть не навернувшись по дороге. - Ох, Эмма, - бормочет она, спрятав лицо в твоих волосах. - Моя дорогая Эмма. Иногда с ней, ты одновременно и девушка, и женщина, и сердце вырывается из груди, а она успокаивает тебя, запустив руки в твои волосы. - Спасибо, - опять шепчешь ты, дрожа, и тянешь ее за блузку в поисках какой-то поддержки. - Моя дорогая, дорогая девочка, - бормочет она, такая теплая и непоколебимая в твоих объятиях. - Ты здесь, ты здесь со мной. Она понимает, она знает, что тебе дает, что предлагает. И ты в порядке, правда.