Алый пепел

Берт проснулся около пяти часов вечера. Настроение было погасшим, внутри сгорела, оставив после себя кучку пепла, последняя вера в Микасу и спасение. Он испуганно огляделся – вдруг она ушла, сбежала, но он тут же успокоился. Микаса сидела напротив него, обняв руками худые колени. Она смотрела в стену не мигая – такой он оставил ее пару часов назад. Берт в очередной раз подумал – из них с Энни, ей явно больше повезло с попутчиком, Эрен хотя бы обладает чувством юмора, да и не настолько он опасен. Здесь же игра на острие иглы. Микаса – лучшая убийца в Тросте, не считая, конечно, еще одного – своего мужа, а еще она недоверчива, груба, молчалива, сдержанна и в то же время резка и нетерпелива. Грубый комок качеств, странная рапсодия характеристик, невыносимая какофония звуков и вкусов – и все это она, жена кумите Райвеля, хотя, вернее сказать, бывшая. - Как ты думаешь, - спросила она. – Эрен жив? Эрен может еще быть жив? – уточнила она, словно только Бертольд мог дать ответ ей на этот странный единственно волновавший ее вопрос. Она спросила и замолчала, продолжая изучать стену. В воздухе повисло молчание и запах раздавленных персиков – он сегодня купил для нее целый пакет, но она их не ела – давила спелые фрукты пальцами, чтобы сок стекал вниз, застывал янтарными градинками, замирал. Ни слова об Энни, ни мысли о ней – честный эгоизм. Берт вздохнул – он прекрасно понимал, сейчас Микасе все равно на его чувства и его порушенный мирок, все равно ей и на нее саму, единственная ценность – Эрен, потерянный для нее, возможно, на веки. Но не только это сейчас лишало ее чувств и сил. Берт, проводивший с ней уже пятые сутки, прекрасно понимал – она сейчас потеряна из-за того, что Райвель не ответил на ее звонок. И с изумлением, с осторожностью и восхищением всматривался он в образ девушки – даже такая сильная и отлитая из камня Микаса все еще остается женщиной, слабой, ведомой. - Я думаю, они живы, - обтекаемо ответил он, не замечая, что она не спросила об Энни. – Но мы должны помочь им. Я предлагаю тебе связаться с моей семьей. Теперь ты вне закона, и единственные, кто могут помочь Эрену и тебе, это «Титаны». Ты должна послушать меня… - Те самые? – вдруг глуповато переспросила она. – Из-за которых я потеряла Эрена и потеряла саму себя? Ты предлагаешь мне обратиться к ним? Воцарилась тишина – и Берту стало неуютно рядом с ней. Он почувствовал липкий ужас, внушаемый подобным соседством, Микаса заметно напряглась – ее темные азиатские глаза напомнили глаза дикой кошки перед прыжком. Он потер лицо, потом нащупал в кармане кольт – пригодится на всякий случай. Но воспользоваться им не пришлось – Микаса, поискав во взгляде Берта что-то, ведомое только ей, отвернулась. Ее плечи дрожали. Ей было страшно – и страх этот был понятен даже Берту. - Я понимаю… - осторожно сказал он. – Ты не доверяешь мне. - Хорошо, что понимаешь, - перебила она, - Хорошо, что ты не разучился понимать такие вещи, Бертольд Фубар. Я хочу сказать тебе, что я никогда не жалею о сделанных вещах. И я держу свое слово. Но вы с Энни обещали мне спасти Эрена, когда я держала вас обоих на мушке в домике на побережье. А теперь на мушке у тебя и Эрен, и я. И мы оба можем только надеяться на милость людей, которым оставались верны даже сейчас, и на милость твоего босса, который милости не может оказать в принципе… - Ты не права, - Берт напрягся, встал – щелкнул выключателем, и комнату залил теплый свет. Микаса повернулась к нему лицом, вздохнула, как будто бы рядом с ней был не кумите, а непослушный ребенок, потом молча стянула с плеча кофту – за ним платье. В нижнем белье, не обращая внимания на Бертольда, она прошла мимо него, задев его плечом – аромат персиков стелился за ней, невидимый, но прекрасный. Микасе было все равно, она шла по короткому пути к ванной, так же как по жизни – не обращая внимания ни на кого. Бертольд вздохнул – она была неподражаемо красива, самая красивая женщина криминального Троста, жена кумите, пробившая себе путь своей собственной силой – прямым, как луч, взглядом и характером. И она, эта женщина, до сих пор считала его всего лишь мальчишкой, пацаном, ничтожеством… Он не сдержался. Он сгреб ее в охапку по дороге в ванную, Микаса не успела даже обернуться – а он уже сжимал ее в руках, чувствуя, как отчаянно и чутко бьется ее теплое сердце, разрываясь от невыносимого тайного желания – как можно было пять дней находиться рядом с такой девушкой, созданной для любви и ласк, и ни разу не задуматься о том, какие красивые и теплые у нее груди, какая тонкая талия. Бертольд вдруг и сразу перестал себя сдерживать – хотя до того он и не осознавал, что сдерживается. Просто все шло так, как нужно, и он даже не думал, что однажды придется взять инициативу в свои руки, чтобы показать сильной каменной Микасе – она женщина. И кроме ее мужа, который трахает свою помощницу или кого там, пока его жена в беде, есть другие мужчины. Лучше. Сильнее. Он сжал ее в больших своих руках – она даже вздрогнула, потом нагнулся к ней и едва не задохнулся от невыносимой нежности, настолько родной и близкой стала ему эта женщина. Он провел пальцем по ее щеке – она ответила ему тихим придыханием, и в нем он сразу ощутил и легкое еле заметное возбуждение и все ее страхи, и надежду. Он вдруг понял – сердце этой женщины как огромное бездонное небо над головой. И пусть оно даже заполнено облаками, как мыслями об Эрене – но над ними всегда глубокая синь, целая вселенная, и никто не в силах объять ее полностью. Микаса ответила ему на его немой вопрос, прижавшись – всего на мгновение – к его груди, затаившись, как раненный зверь – и тут же отпрянув. Она вырвалась. Потом подняла на него глубокие темные глаза – азиатский разрез безумно шел ей, добавляя Микасе задумчивость, томность. Она вздохнула и убрала его руки со своей талии, его пальцы оставили на бледной коже алый след. Он не исчезал – останутся синяки, но какое это имеет теперь значение. Микаса отвергла его порыв. И все-таки – она осталась. Они поняли это по-своему. - Ты не сделаешь этого, Фубар, - вдруг сказала она. – Я беременна. Четыре недели. Мы с Райвелем хотели избавиться от ребенка, но теперь я точно знаю, у него полтора или даже два миллиона причин, чтобы жить. Она отвернулась, сдавленно улыбнувшись - пальцы ее коснулись живота, мягко, всего лишь на мгновение. Потом она вошла в ванную. Аромат персиков погас, свернувшись клубочком, как сонный сытый младенец. Бертольд застыл. Он вдруг понял – он знал эту новость все эти пять дней, он чувствовал это. Теперь они с Микасой продолжат свое путешествие не вдвоем. С ними будет тень Райвеля – то, что связало ее с ним, и с «Людьми» на веки-вечные. - Беременным женщинам нужен покой, - спокойно сказала она, закрывая за собой дверь. Бертольд долго стоял, смотря ей вслед – пока она сползала по обратной стороне двери, захлебываясь в немых рыданиях – целый мир плакал вместе с ней. С почти матерью.