Служанка

Дрожь. Ожидание – это худшая на свете вещь, когда ты в клетке с хищником. Растерзают ли тебя, оставят ли в живых, куда вопьются смертоносные клыки, как долго будет длиться агония… Неизвестно. Все, что тебе остается – ждать. Литва ждёт. В комнате ни ветерка, но шатену кажется, что холодок пробегает по его обнаженным бедрам, вызывая тошнотворное чувство в животе и мурашки на коже. Торис наклоняет голову и впивается взглядом в дощатый пол, стараясь отвлечься. Сзади слышится движение. Литва боится обернуться, но знает – ничего хорошего эти движения ему не сулит. Резкий свист разрезает тишину в гостиной. Служанка почти визжит от боли, когда плеть опускается на нежную кожу ягодиц, но вовремя прикусывает язык. На глазах выступают слезы, Литва торопливо смаргивает их, чувствуя болезненное облегчение. Значит, так. Все же лучше, чем неизвестность. Плетка взлетает и падает, оставляя пылающие красные полосы на руках, бедрах, пояснице. С каждым вскриком плети служанка дергается, вместе с ней дергаются все бесконечные ленты и бантики на ее костюме. В паузах между ударами слышен скрип сапогов России. Наказуемый молчит, и это молчание дается ему ценой искусанных губ. Истязающий следует его примеру. Его голос звучит только спустя десяток минут: - Достаточно. Торис счастлив, что это прекратилось. Счастлив, что может отдышаться, что еще чувствует какие-то участки своего тела, что в этот раз господин не был так уж жесток. Всего лишь плеть, всего лишь плеть, господи, как же прекрасно, возможно, он даже выдавит улыбку, выйдя за дверь, господи, как же прекрасно… Он готов скулить от счастья. Пора бы и переходить к следующему этапу, но их прерывают. Темная будничная юбка шелестит по полу, цокают невысокие каблуки. Литва почти физически ощущает, как Наталья старается не смотреть на него, как ей неловко становиться свидетелем развлечений своего брата. Появление постороннего человека словно бы пощечиной отрезвляет прибалта. Он хочет обратить на себя внимание, мечтает, чтобы Беларусь вдруг очнулась, закричала, вопросила, какого черта этот измученный бледный парень с голой задницей стоит тут на коленях и дрожит. Но шорох юбок удаляется, и Торис не видит ее лица, но уверен – оно не выражает ничего. Литва для нее сегодня невидимка. Слышится заунывный скрип двери, и не успевает Арловская выйти, как служанка вскрикивает, почувствовав резкое проникновение внутрь своего тела. Дверь с грохотом захлопывается, торопливо цокают каблуки, но находящиеся в комнате уже не слышат этого – Россия слишком занят Литвой, служанка полностью сосредоточена на том, чтобы держать себя в руках. Лоринайтис обещал себе не плакать, не доставлять лишнего удовольствия этому зверю. Но то, что совершает Россия – это больно, по-настоящему больно. Это не просто секс, это насилие над чем-то, куда большим, чем тело. Первый тихий всхлип будто нечаянно вырывается изо рта, а следом за ним накатывает волна отвращения, боли физической и ментальной, тихой потаенной ненависти, и, наконец – слёз. Литва всё-таки срывается, молча захлебывается рыданиями. Скулит. Стонет. К чему теперь скрываться? Когда Иван отстраняется, он выглядит полностью удовлетворенным. Ему доставляет наслаждение даже не столько сам процесс обладания тем, что ему не принадлежит, сколько вид этого ничейного, без сил падающего на колени и тут же подтягивающего их к груди. Сейчас Торис кажется ростом с Латвию. Олицетворение всего самого жалкого, что только может существовать, он тихо рыдает, прижавшись спиной к шкафу. Брагинский наблюдает за ним всё то время, пока тот успокаивается, кое-как поднимается, и, держась за стенку, покидает кабинет.