Ненужный России

Дождь с самого утра лил как из ведра. Погоды такой не было давно, и почему вдруг природа решила выплакаться, никто не знал, да и люди, сидящие в уютных гостиных или уже давно спящие, размышляли о другом. Увы, у одиноко бредущего по улице джентльмена, руками придерживающего воротник пальто, такой возможности не было. Ветер бил в лицо, пробирался вместе с водой под верхнюю одежду, больно колол кожу. Родина снова встретила Александра Андреевича Чацкого неприветливо. Зачем он вернулся после пяти лет жизни за границей и чего ждал, он и сам не знал. Обещал больше никогда даже не смотреть на Москву, но, наверное, слишком многое осталось здесь, чтобы просто забыть. Безумный комок чувств теснился в его душе, когда он снова оказался в родном городе. Чацкий не хотел даже видеть поместье Фамусова, но не смог удержаться и по пути к себе пристально посмотрел на тёмные окна здания. Было уже за полночь, когда мужчина наконец подъехал к своему дому. Однако приятные мысли о тёплой постели и вкусной еде, согревавшие душу во время путешествия, исчезли, когда он вылез из кареты и едва не был сбит с ног ледяным ноябрьским ветром. Из окна на втором этаже лился яркий свет, постоянно закрываемый чьими-то фигурами, принадлежащими явно не прислуге. Теряясь в догадках, Чацкий быстро прошёл к крыльцу и вошёл внутрь. Сверху доносилась музыка, внизу сновали слуги. Хозяина словно не замечали. Решив сначала понять, что происходит, а потом уже идти наверх и отправлять всех по домам, Александр Андреевич сначала ловко поймал слугу, совершенно ему незнакомого, за локоть и спросил, что происходит на втором этаже. Ему ответили: «Бал». Тогда мужчина спросил, кто устраивает этот бал и знает ли слуга вообще, кто хозяин поместья. Тот как-то запутанно объяснил ему, что слышал, будто раньше оно принадлежало некоему Чацкому, но потом — кто знает, правда или нет — Павел Афанасьевич Фамусов как-то переписал на себя владение этим имением и продал его, чтобы расплатиться с собственными долгами. Потом слуга сказал, что его ждут, ибо откуда-то слева и правда послышался грубый голос, зовущий кого-то по имени. Вероятнее всего, Фамусов надеялся, что Чацкий не вернётся в Россию и не узнает о том, что он сделал, а если и вернётся, то слишком поздно. И он оказался прав. Найти законное объяснение своих действий Фамусов смог благодаря влиятельным друзьями и собственному достаточно большому весу в обществе. Чацкий, конечно, поднялся наверх, но там его никто не стал слушать. Сначала вообще не заметили, а потом, когда поняли, что просто так он не уйдёт, его вывели на улицу два дюжих мужика. Та малюсенькая толика радости или просто радостного волнения, сопровождавшая Чацкого в пути, исчезла. Возвращаться было бессмысленно, пытаться что-то изменить – тоже (ночью, во всяком случае), поэтому Александру Андреевичу ничего не оставалось, как найти себе хоть какой-нибудь ночлег. Никакого багажа у него с собой не было, только немного денег и документы, надежно спрятанные во внутреннем кармане пальто. А скоро фигуру бредущего по тротуару Чацкого скрыли струи дождя и редко пролетающие мимо последние яркие листья. Все гостиницы были закрыты, и открывать их из-за одного не очень-то и богатого человека никто не собирался. Мужчина знал это, поэтому пытался как можно быстрее идти вперёд, хотя ноги подгибались от усталости. Спать хотелось безумно, и без того расплывчатая дорога превратилось в одно странно размытое пятно. Наконец Чацкий понял, что пришёл к тупику, но слева находилось крыльцо какого-то полуразрушенного здания, где мужчина наконец смог спрятаться под крышу. Не сказать, чтобы здесь было сухо, отнюдь. Но теперь вода хотя бы не заливалась за шиворот. Александр Андреевич медленно сполз по стене, садясь в неглубокую лужу, вода в которой, впрочем, уже не могла больше намочить его пальто, в которое он пытался закутаться ещё плотнее, стуча зубами от холода, хотя оно уже совершенно не грело, а даже наоборот. Этой ночью он наверняка заработал себе простуду, а может, и целое воспаление лёгких. Теперь исчезло всякое понимание того, зачем он вернулся. Он изначально ни на что надеялся; просто вдохнуть родной воздух, ступить на русскую землю было бы для него наградой и величайшим подарком. Но он представлял себе это по-другому. Должно быть, и правда сошёл с ума, раз смел мечтать о тёплом приёме. Волнение и предвкушение снова оказались заманчивой ложью, Родина в прошлый раз показала, что ему здесь не место, но, видно, он не был способен усвоить урок. Не прислуживаться, а служить делу, а не лицам он может в любой другой стране, вся Европа в его распоряжении. Сейчас же Чацкий был во власти отчаяния и грома снова разбившихся надежд, абсурдных мыслей и расплывчатых картинок перед глазами. Кажется, у него начинался жар. Так и прошла ночь – в замусоренном переулке, наедине со слезами отчаяния и попытками понять, что же было не так…