Тень латаний

Лязг-лязг. Хлопья. Большие ржавые хлопья снега. Колючие и резные, колкие, рыжие хлопья. Лязг-лязг. Летят совсем несинхронно, совсем безжизненно и безучастно, просто падают вниз, на белую эмалевую землю. Лязг-Лязг. Ложатся легкой медной порошей, и тут же разлетаются от мимолетного вздоха… Податливая мякоть розоватого тепла, все еще противилась смуглой, цепкой хватке, но постепенно становилась все более ломкой, скользкой и податливой. Руки – они были повсюду. Сначала одна терпко и настойчиво просила свое, потом присоединилась вторая, и она уже с нажимом уверенно продвигалась вперед. Точеный профиль выбивался, дергался, исторгал крики, визги, всхлипы, слезы… Налетел, как шторм, как вихрь, бросил лишь что-то похожее на то, что кричит ураган, перед тем как напасть на несчастных. И в шуме дыхания сразу потерялись, смешались и пропали начинающиеся мольбы. Сначала была одна рука, скинутая, она будто ударилась о смуглый торс и рассыпалась на множество точно таких же рук, и вот теперь они уже повсюду, они давят на горло и лишают воздуха, от этого меркнет в глазах, страшные руки приобретают фиолетовый оттенок. Руки. Много рук. Фиолетовые руки на разгоряченном теле, добираются, рвут и крошат все на своем пути. Колышки позвоночника врезаются в стену, и там где-то внизу все рвется наружу. И снова руки, руки с нажимом, с натиском, с напором проникают, рвут – и с разу на ощупь липкое, теплое, темно-бурое, вниз по розовато-чистым стволам. Туман застилает взгляд, и тут же отовсюду полусонно чертят звуки в звонко-звучной тишине. Звуки реют полусонно, они ластятся и проникают… проникает… проникнул. И уже там, где до этого была одна – есть еще что-то, или кто-то. Внутри, в себе, реющая сила, разгоняющаяся, снова требующая, и похотливо дразнящая. И косточки позвоночника стираются о каменную стену в известку. Боль не отрезвляет. Внутри еще одна сущность, теперь правит она, где-то ниже, а потом разливаясь и раскатываясь по всему нутру все быстрее и быстрее, и страшнее и страшнее... Чешуйки ногтей у самых вен, впиваются, мучительно больно, но всего на некоторое время, а потом дают долгожданную свободу. Резкими толчками, ослабевая стальную смуглую хватку. Бесполезные вскрики из розового манящего о, неоскверненного касанием чужой грубой насмешки. Руки испаряются. Не блуждают. Снова две. Воспламененные. Остывают. Переливаясь из одного в другое, освобождает, и оставляет полыхать страшным желанием продолжения. Смуглое, загорелое гладкое, отступает назад. Минутное пространство и резкий запах уксуса разносится тут же повсеместно. Влажный, первый, запечатленный на лбу то ли укус, то ли плевок. И неслышные, но должно быть очень оглушающие шаги. Тук-тук-тук-тттууук – сбивчивый ритм килогерц, с широко закрытыми глазами… … Сидит. В чем-то запекшемся от лодыжек и тонкой дорожкой куда-то выше. Сгорбленная, с обшарпанной спиной. Сидит. Металлическими ножницами. Стрижет рыжие волосы. Волосы падают вниз. В белую эмалевую ванну.