Глинтвейн

Он идет со мною в шаг, обнимая и заслоняя от ветра продрогшее тело. Заботливо укутывает своим шарфом мой нос, покрасневший от февральских морозов. Внимательный. Следит за тем, чтобы я правильно питался, подкладывает к чаю витаминок для иммунитета. Не дергает, когда я занят за компом. Обеспечивает регулярный секс. Просто находка. Мы приближаемся к одной из станций метро, чтобы отправиться домой. С недавних пор я постоянно торчу у него в квартире, где чисто и тепло, где всегда свободен ноут с интернетом, где обо мне заботятся и ждут. Это не какой-то съемный угол с тремя сожителями. Там сейчас я чувствую себя брошенным на произвол. -Я хочу прогуляться, - говорю я, снимая его перчатки со своих рук и разматывая шарф. -Но ты же весь продрог, - вылетает большое облако дыма, словно от затяжки толстой сигарой. Но он не курит. Я отучил его. Точнее — он сам бросил, когда узнал, как эта привычка пагубно действует на мой хронический бронхит. -Михаэлюшка, пойдем домой? Выпьем чаю, согреемся? А вечером отметим День Валентина, – уголками полноватых губ улыбнулся мужчина. -Нет, - я положил ему в руки вещи и опустил голову. – Мне надо побыть одному. Уходи. Он не ушел. Стоял с онемевшим лицом и провожал тревожным взглядом мою черную фигуру. Обогнув набережную, я долго петлял по лабиринтам домов и вышел к знакомому и до боли любимому месту. Прихожу сюда в самые болезненные моменты внутренних переживаний. Чаще всего на почве любви. Когда у психов прогрессирует шизофрения, ко мне приходит глубокий ангст. Обычно это происходит каждый октябрь и февраль. Но бывает, что срываюсь и бегу раньше. Место, словно губка, впитывает все проблемы и неприятности. Здесь я наедине со своим подсознанием, с мыслями, где живет Он. Любимый человек, чей букет вчера помяла толпа фанатов. Большой кирпичный дом без оконных рам, дверей и стекол. Недосторойка на отшибе, исхоженная мною вдоль и поперек. Летом под балконом первого этажа растут дикие розы. Такие колючие, что даже смотреть больно. Сейчас из под толстой корки снега пробивается лишь сухая проволока стеблей и невзрачный, убитый холодами бутончик, обрамленный черными увядшими лепестками. Соорудив из разбросанных кирпичей себе табурет, я присел в любимый уголок и наслаждался апогеем заката. Фантастически яркое морозное солнце разлилось кровавыми потеками по крышам домов и перьям облаков. Небо цвета кристально чистого аквамарина обнимает все это великолепие. Теперь дыхание сковывает не только от мороза, но и от очарования. Я набрал в кулачок снега, скатал шарик, дрожащими пальцами пытался придать правильную форму Его лица. Моего любимого человека, которого я вчера мимолетом обнял. Никогда не думал, что любить одного, а быть с другим настолько тяжко. Мой мужчина делает ради меня все. Отдает все душевное тепло и ласку, но это не растопит и крупицы льда в моем сердце. Он преданный, как Блонди Адольфу Гитлеру. Я не имею никакого права и желания делать ему больно, поэтому периодически ухожу. Сюда. Ничего не объясняя. Буду к вечеру. Исчерпывающе. Зачем мне все это, если я не могу получить то, чего хочу? Или, если быть точнее, кого хочу… Вчера Его тело пылало миллионами огней. Такой привычный голос износил связки своего владельца и отдавал брутальной хрипотцой. Он с группой делал шоу. Завораживающее и неповторимое. Тонны проводов и лампочек под потолком, кубометры дыма, перемешанного с блестками, и, конечно же,— море огня. Их шесть. Признанных талантов современности, полностью отдающих себя толпе. Вплоть до каждой капельки пота на растрепанных волосах. Вплоть до грубости звучания выразительного немецкого. Они не могут иначе. Они – Раммштайн. А Он – идеал Мужчины. Дорогой и вечно желанный Тиль. Я даже не смог подарить ему букет. Розы ужасно измяла толпа, а вручать огрызки неуважительно. Довольствовался лишь мимолетным объятием перед гримеркой. Кто-то Его случайно затолкал в один угол со мной, и ничего не оставалось кроме как «полапать» недосягаемое совершенство. Тиль, конечно, вряд ли заметил это. В такой толкучке сразу не поймешь кто пристает, а кто хочет тебя спихнуть, чтобы пройти. Но он улыбнулся своей усталой растянутой улыбкой. И все. Раздался звучный морозный хруст: чьи-то тяжелые ноги разламывали снег, пробираясь сюда. Я вскочил, со страхом оглянулся по сторонам. Сзади меня стоял Он. Как это возможно? Тиль Линдеманн собственной персоной! Но что Он тут забыл? -А-а-а-а, - еле слышно дыхание слетело с моих заледенелых губ. -Вы знаете немецкий? Или хотя бы владеете английским? – спросил с ужаснейшим акцентом по-английски Тиль. -А-а-а-а, да, - кивнул я. -Где здесь отель Рэдиссон? – продолжил по-немецки музыкант. – Я отстал от группы. Они, скорей всего, уже уехали без меня. Не понимаю, как забрел в такую глушь, ведь стоял около какого-то крупного центра. Улыбка нарисовалась на моем лице. От Его дыхания замерзшее тело бросило в жар. Я сейчас сгорю от смущения, неожиданности и стыда. Черт, надо что-то отвечать. Поймет ли он мой корявый славянский акцент? -Это совсем недалеко, Тиль. Я готов Вас проводить. Только момент. Подождите секундочку… Я кинулся к своему пристанищу. Хрупкими, совсем переставшими слушаться пальцами разгреб снег и вытянул ту самую несчастную розу. Стебель с его сухими колючими шипами нещадно разрезал руку. Застывшая кровь была не в состоянии оросить мертвые, потемневшие лепестки, наполнить каплей жизни это несчастное растение. -Вам, - я протянул Тилю дикую, скрюченную розу. Единственное, чем я мог сейчас Его порадовать. Он обвил мои руки своими шершавыми пальцами, уколовшись о шипы, с трепетом посмотрел в сердце моих ледяных глаз, и произнес: -Да вы же совсем замерзли! Пойдемте скорее. Я угощу вас глинтвейном. Тиль обнял меня за плечи и прижал к своей огромной и такой уютно-теплой груди. Мои руки непроизвольно легли на его бедра. Как жаль, что они не такие длинные, чтобы охватить все тело любимого. -Останемся здесь, - дрожащим голосом шептал я безо всякой надежды, что он услышит. – Ты – мой самый теплый и сладкий глинтвейн. Я прошу тебя, Тиль. Останься со мной. -Ну хорошо, - услышал немец. – Пойдем только куда-нибудь. Тут на пустыре такой ветрина… Мы поднялись в разрушенную комнату на втором этаже. Болезненные токи иголками разносились по всему телу, особенно по щекам. Они медленно отогревались в объятиях. Тиль, так и не забравший розу у меня, потянулся к моей руке и поцеловал пальцы. Мое лицо приблизилось к нему и кончики носа соприкоснулись. Я рассеянно улыбнулся и прильнул губами к его горячей щеке. Будто пил из самого красивого фужера полезный и опьяняющий глинтвейн. Он провел рукой по волнам моих спутанных волос. Я откинул голову назад, повинуясь его движениям. Грубые губы сожгли меня в продолжительном поцелуе. -Ты веришь в случайности? – хрипел я. -Да, случайностей в нашей жизни куда больше, чем закономерностей. Невозможно все подогнать под одну схему, вывести одну формулу. Так станет скучно жить, - отвечал Линдеманн своей прелестной интонацией. -Я всю жизнь люблю тебя, Тиль, - я прижался к нему сильнее. – Забери меня. Каждую клеточку тела, каждый флюид души. Я твой, Тиль. Полностью. Линдеманн резкими движениями распахнул свое теплое пальто из черного кашемира. Бурные потоки кипящей лавы желания разлились по всему тему. Я кинулся к нему, усыпал все лицо и шею поцелуями. Холодные губы. Адское пламя. Он прислонился к запорошенной снегом кирпичной стене, вцепился в мои обтянутые кожей ягодицы. Такой сильный. Ему не составило труда поднять мое тело над землей и удерживать на согнутой коленке. Судьбоносный лязг ширинки. Леденящий ветер покрывает тело мелкими мурашками. Прижимаюсь к нему сильнее. Пепел к пеплу… Сожги меня. Решительно, по-хозяйски он раздвигает анальное кольцо. Грубо, безо всяких сантиментов пронзает дрожащее тело своим горячим членом. Я отдаляюсь – мне холодно. Я приближаюсь – и сгораю. Такой терпкий, пряный, как горячее вино. Его сладкой жестокости мне не хватало. Я откидываю голову, и она утопает в небольшой кучке снега. Тиль рычит и что-то бормочет на немецком. Он хочет, чтобы я поднялся. Немедленно. Но я не в состоянии выполнить, и порывистый удар хлестко свалился на полуголое бедро. Еще и еще. Серия стремительных движений. Я уже полностью валяюсь на снегу. Не могу пошевелиться. Сердце окутывает мороз, колючий, словно стебель засушенной розы. Ледяная скульптура. Ноль эмоций. Только слезы тонкой ниточкой сползают на камень щек и застывают льдинкой, как это мгновение с Ним. Он наклоняется надо мной. Оборачивает в свое пальто с золотыми пуговицами и меховой вставкой. Открывает железную зажигалку. Ароматное фиолетовое пламя разлагает на атомы немецкую сигарету. Он едко улыбается и выдыхает мне дым в лицо. Кашель подбирается к горлу и выламывает окоченелые связки. -Глинтвейн, - хриплю я, понимая, что это слово может быть последним. -Черт, неужели я нашел тебя, сволочь! - ругается и хватает меня в охапку… *** Свинцовые веки нехотя распахнулись. Я сидел в своей комнате, облокотившись о спинку дивана, завернутый в одеяло. На маленьком столике стояли две чашки и одна большая кастрюля, из которой торчал утиный нос железного половника. Рядом на коленях сидел Слип и впихивал мои ноги в четвертую пару плотных носков, какие обычно вяжут бабушки. Я хотел пошевелиться, но было слишком больно. Я ощущал каждую ниточку, каждый комочек тепла на своей коже. Особенной, противно-изнуряющей болью ныла рука. Что есть силы я вынул ее из груды синтепонового покрывала. Осыпавшаяся роза навечно впилась в ладонь. Пальцы были черные от запекшейся крови. -Почему я здесь? – неслышным хрипом поскулил я. Голос… Что с ним стало! -Тихо, тихо, - вскочил Мари. – Ничего не говори Драу. На, лучше, выпей. Он налил красную жидкость в одну из кружек и протянул мне. Израненные руки чуть не выронили обжигающий напиток с клубами пара. -Что это? – меня снова передернуло от своего нового тембра. -Глинтвейн, как ты просил, - улыбнулся Слип и налил себе чашку красного вина с травами. – И как только тебе в голову могло прийти туда смотаться? Я еле нашел вас, герр Драу. И чем тебе нравится сидеть там с синим носом, киснуть в День Всех Влюбленных и плакать, когда тебя вокруг все любят и ждут. Да твой чувак все мозги мне вынес! Пропал, говорит, и все тут! Ты уж поаккуратнее будь, а то так совсем дуба дашь. Ну, с днем немецкого психа тебя! Мари слегка коснулся краешка моего бокала, чтобы раздалось привычное «дзинь», и выпил ароматный эликсир. Я не сделал ни глотка. Очень уж не хотелось сравнивать моего любимого, пусть даже воображаемого, Глинтвейна с каким-то вязким напитком. Тем более свою дозу призрачного зелья сегодня я уже принял сполна.