Зима не будет долгой

Генрих наблюдал, как янтарного цвета жидкость лениво плещется в низком бокале, стекая по прозрачным стенкам, оставляя жирные следы. Молодой человек вздохнул и, перестав колыхать стакан, одним движением опрокинул его содержимое в себя, поморщившись. Коньяк обжег горло. Тепло и так хорошо, можно ни о чем не думать. Но не думать не получалось: Генрих то и дело возвращался мыслями к одному-единственному человеку, имя которого звучало для него красивее любых слов, а образ был притягательнее самых сладких грез - к Иоганну Вайсу. Он до сих пор не понимал, как мог влюбиться в этого человека, но зато теперь он нашел силы признаться в этом хотя бы себе и называть вещи своими именами. Влюбился без всякой надежды на взаимность. Он никогда не думал, что это будет именно так, что он будет сидеть вечерами, грея в ладонях бокал, раз за разом представляя себе, как бы все было, ответь Иоганн ему взаимностью, как бы он жарко сжимал мужчину в объятиях со всей накопившейся страстью; но на деле все его робкие попытки намекнуть о своих чувствах заканчивались полным провалом, а на что-то смелое он не решался, боясь потерять навсегда: если Иоганн от него отвернется, то не будет больше смысла ни в чем, он останется совсем один посреди всего этого водоворота событий, до которого младшему Шварцкопфу, к огорчению его фанатично преданному Рейху дяди, не было никакого дела. И Генрих злился на самого себя, сидел у себя в комнате сутками, напивался до беспамятства, но ничего не помогало: Иоганн стал для него словно навязчивой идеей и преследовал повсюду, даже во снах, после которых немец просыпался на мокрой от слез подушке. Его состояние начали замечать окружающее, за его спиной шептались, что для юного Шварцкопфа непосильный труд - носить офицерскую форму, и некогда знаменитый красавец Генрих превратился в человека, от которого все бы с презрением отвернулись, не будь тот любимчиком Фюрера. Сам же молодой человек мучился от всего этого невероятно, и в конце концов он решил, что должен обрести Иоганна или потерять его навсегда. Собравшись с духом и, конечно, порядочно надравшись для храбрости, Генрих неровной походкой отправился к дому Иоганна, чтобы во всем признаться, но, почти дойдя до цели, вдруг увидел друга на одной из соседних улиц. "Иоганн-Иоганн, бессердечный ты человек", - подумал про себя Шварцкопф, прислонившись к стенке, чтобы мир перед глазами не так раскачивался и наблюдая, как Вайс ведет непринужденную беседу с какой-то девушкой, чье хорошенькое личико так и светилось счастьем при каждом взгляде Вайса. Мрачно исподлобья наблюдая за парой, Генрих поплотнее закутался в воротник пальто, когда они прошли мимо, весело смеясь и остановились неподалеку. Иоганн что-то шепнул на ухо своей спутнице, и она, с готовностью кивнув, быстро поцеловала мужчину в щеку и юркнула в ближайший подъезд, кокетливо, как показалось немцу, махнув на прощание рукой. И это стало последней каплей. Генрих, полный решимости, догнал медленно бредущего по улице Иоганна и, схватив за локоть, развернул того к себе, будто намереваясь дать пощечину: его светлые волосы были растрепаны, на лице застыло выражение злой решимости, пальцы сжаты в кулаки. - Ты разве не слышал, я тебя звал?! - тяжело дыша от бега и переполнявших его эмоций, воскликнул Генрих. Он с надеждой вглядывался в лицо друга, будто сейчас, здесь, хотел найти ответ на единственный интересовавший его вопрос. Но лицо Вайса было как всегда спокойно и непроницаемо - и где только тот научился такому самообладанию? Генриху сейчас казалось, что его растерянный и все еще немного разозленный вид говорит обо всем лучше любых слов, будто друг его с легкостью читает и втайне насмехается над ним. Шварцкопф приказал себе не паниковать: Иоганн не мог ничего знать, иначе бы уже давно прекратил с ним общение, по своему обыкновению тактично ушел в тень, оставив его одного со своими эмоциями. - Нет, - наконец отозвался Иоганн, на его губах играла легкая улыбка. Опустив взгляд, Генрих машинально облизнул свои губы, чувствуя, какие те сухие и обветренные. - Мне нужно с тобой поговорить, - заявил он, хватая Вайса под локоть, пытаясь увлечь его дальше по улице. - Но только не здесь. Лучше пойдем к тебе... - С чего это ты так решил? - Иоганн насмешливо изогнул брови. - А, может быть, я вовсе не рад тебя видеть? Или у меня дела? А, Генрих? Конечно, Иоганн шутил, но Генрих все равно ощутил, как внутри что-то неприятно кольнуло. - Но это правда важно! - попытался оправдаться немец, дернув друга за рукав. - Я не могу сказать здесь. И в бар не хочу, я и так чертовски пьян, сказать по правде... - Я вижу, - внезапно хмуро отозвался Вайс. - Поэтому ты пойдешь сейчас к себе. - Пожалуйста, - почти в отчаянии произнес Генрих. Он чувствовал, как последняя надежда ускользает; значит, его попытки были напрасны, и все до банального просто: Иоганн, человек, которого он так самозабвенно любит, видеть его не хочет. От этой мысли к горлу подступил комок; Генрих вздохнул и перевел дыхание. - Но почему нельзя? - упрямо спросил он, вцепившись судорожно в пальто Вайса. - Отстань, Генрих! - воскликнул Иоганн, который уже злился, но затуманенный алкоголем мозг Генриха не понимал этого. - Почему?.. - снова переспросил немец, заметив вдруг, как близко от его лица сейчас чужое, и он внезапно потянулся вперед, прикрыв глаза, чувствуя губами чужое дыхание. - Ко мне должна придти девушка, - наконец сквозь зубы произнес Иоганн, грубо отпихивая от себя Генриха, заставляя того распахнуть глаза и попятиться. - Еще одна?! - в ужасе воскликнул тот, но тут же осекся, опустил взгляд. Иоганн бросил на Шварцкопфа непонимающий взгляд и, больше не говоря ни слова, развернулся и пошел прочь по улице, засунув руки глубоко в карманы. А у Генриха карманов не было: он не знал, куда деть ставшие внезапно такими неуклюжими руки, опустив их по швам, сжимая и разжимая пальцы. - Ты дурак, ты такой дурак, Иоганн! - воскликнул в отчаянии он, и собственный голос показался ему неестественно глухим. На секунду его измученному сознанию показалось, что Иоганн замер, но нет, тот продолжал идти прочь по улице и вот его фигура почти исчезла за снежной пеленой. Генрих моргнул, только теперь начиная ощущать, как сильно замерз, но зато холод почти вытеснил алкоголь и на смену ему пришла неуютная ясность, осознание того, что только что Иоганн, которого он так бы хотел назвать своим, отверг его. Немец, сжимая до боли челюсти, борясь с тем, чтобы не разрыдаться прямо на морозе, поспешил домой, втянув шею насколько возможно, пряча подбородок в воротник. Несколько следующих дней, показавшихся Генриху настоящим адом, он пытался забыться одним лишь известным ему способом, при этом исправно посещая службу по указанию дяди, и люди, сталкивающиеся с ним в коридорах, предпочитали пройти ближе к стене, опуская глаза. Шварцкопф, принимая брезгливость за страх, ходил с высоко поднятой головой, выкрикивал фашистский лозунги и вообще вел себя вызывающе, полагая, что в столь странных реакциях виноваты его фамилия и черная форма. Генрих творил, что хотел и чувствовал себя практически неуязвимым, но по ночам, не в силах уснуть, он сжимал дрожащими пальцами подушку, которая была так не похожа на плечо Иоганна - он зарывался в нее носом и рыдал до тех пор, пока хватало слез. Просыпался он всегда в дурном настроении, мрачный, слонялся по дому, пугая своим видом служанку, он злился и срывался на всех, брал телефон, набирал номер Вайса и тут же бросал трубку на рычаг. - Генрих, прекрати свои истерики и скажи наконец, что с тобой происходит! - воскликнул Вилли, которому порядком надоел беспокойный племянник. - Фюрер не будет бесконечно тебя терпеть, да и я не намерен! Молодой человек, заламывая руки, поднял на Вилли полный мольбы взгляд. - Дядя, пожалуйста, не нужно меня мучить этими расспросами, - он закрыл глаза рукой, отвернулся. - Я сейчас уйду, не буду тебе мешать. Вилли строго посмотрел на племянника, нахмурился. - Ты ведешь себя неподобающе, а ведь мне казалось, что смогу сделать из тебя достойного человека, но нет, - он покачал головой. - Ты же ариец, ты должен думать не о всякой ерунде, а о своем долге. Я, возможно, не такой блестящий идеолог как Геббельс, но прекрасно понимаю, что для тебя это путь в никуда, твои сомнения съедят тебя изнутри и в конечном итоге ты погибнешь, а ведь ты нужен Рейху, Генрих. Ты должен решить, с кем ты и куда ты идешь, я ведь не сделаю это за тебя. Но я все еще в тебя верю, в твоих глазах есть что-то... Все это время Генрих внимательно слушал, но вдруг прервал ставшего слишком уж откровенным Вилли. - Мне многие говорили, что в моих глазах что-то есть; не стоит, дядя, - опустив голову, покорно сказал юноша. - Я сам все понимаю. И я перестану думать о ерунде, только вот... - он взял со стола стек, задумчиво повертел его в руках. - Только вот разберусь с кое-чем. Ты во мне не разочаруешься! В Генрихе вдруг проснулась какая-то решительность и горячность: Вилли был прав, он ариец и не должен останавливаться ни перед чем. Привыкший получать все, что он захочет, молодой человек решил, что если Иоганн не желает быть с ним, то он заставит того силой, и Вайс не посмеет возразить, Генрих выше него по службе и по положению в обществе. Проверив, на месте ли револьвер и сжав стек в тонких пальцах, он попросил дядю вызвать машину, чтобы незамедлительно поехать к Иоганну. Был уже поздний вечер, и Генрих рассчитывал застать того дома, и на этот раз он намеревался быть непреклонным - Вайс никогда не посмеет больше его мучить. В окнах квартиры, где жил Вайс, тускло горел свет, и Генрих поспешил поскорее подняться, пока не растратил последнюю решительность; в голове до сих пор эхом звучал голос дяди, а в крови гулял алкоголь. Ему открыл Иоганн, но таким он его еще не видел: расслабленный, будто после сна, в домашнем халате, даже взгляд его был мягче обычного. При виде такого Иоганна внутри у Генриха что-то дрогнуло и словно обожгло горячим пламенем: его бросило в жар, ладони вспотели, он чувствовал сейчас себя совершенно нелепо в полном обмундировании. - Здравствуй, Генрих, - произнес Иоганн таким тоном, будто не было недавнего разговора на улице, будто он действительно рад видеть друга. Шварцкопф даже опешил, прижал стек к ноге, неловко попятился. Весь его запал вдруг куда-то исчез, он чувствовал себя слабым - он хотел чувствовать себя рядом с Иоганном слабым. - Я... Я не думал, что ты спишь, Иоганн, - пробормотал Генрих куда-то в пол. - Нет, я не спал, проходи, что ты мнешься. Вайс втянул его за рукав в квартиру и закрыл дверь. Генрих молча разулся, спиной чувствуя взгляд Иоганна, и это оказалось почти невыносимым; он чувствовал смущение от всей этой спокойной обстановки, от такого странного Иоганна и от того, что хотел сделать. Впрочем, он уже почти передумал. Вайс налил ему чаю и посадил на кухне, буквально насильно, надавив на плечо. Но взволнованный Генрих тут же вскочил снова, повернулся к Иоганну, выпрямив плечи, он словно что-то для себя решил. - Я не могу так! - воскликнул он, разрываемый противоречивыми чувствами. - Я же пришел предать тебя, Иоганн! Вайс чуть насмешливо поднял бровь, опустился в мягкое потертое кресло. - И как же ты хотел сделать это? - с любопытством поинтересовался он. Генрих залился краской, отвернулся, снова сел. - Я скажу, - кивнул он, прикрывая глаза. - Ты совершенно идеален, Иоганн, ты преданно верен идеалам Рейха. А я не такой... Я не такой правильный как ты. Я хотел сделать ужасную вещь... Я так боюсь ошибиться, я запутался, Иоганн! А ты всегда ведь был для меня чем-то вроде героя, я не хочу делать то, что собирался, но чувствую уже, что не выдержу. - Ты меня плохо знаешь. Ты не должен так со мной... Откровенно. Это может быть опасно, - мягко произнес Вайс, глядя прямо в светлые глаза. - Но в любом случае, это будет твой выбор. Я рад, что ты мне доверяешь и говоришь все это сейчас. Генриха тянуло к этому мужчине, и он неосознанно пересел со своего стула на подлокотник кресла, молча кивнул, не отрывая взгляд от чужого лица, замечая, как пляшут в зрачках Вайса странные искорки. Он готов был с головой броситься в этот омут - пусть Иоганн скажет лишь слово. - Ну же, Генрих, - с легкой улыбкой произнес Вайс, который в данный момент мог лишь смутно догадываться, о чем думает сейчас немец. - Ты должен решить, на чьей ты стороне. И Генрих решился. Он наклонился, дотронулся несмело до тонких губ Иоганна, совсем осторожно, ни на чем не настаивая, давая возможность в любой момент отстраниться. Но Вайс лишь улыбался, а потом в какой-то момент приоткрыл рот, его горячее дыхание смешалось с чужим, голова Генриха закружилась, и ему пришлось судорожно вцепиться пальцами в плечи мужчины, облокотиться на него неловко, вдавливая в мягкую спинку кресла. Он чувствовал себя сумасшедшим, и это было прекрасное ощущение, это было все, чего он хотел в данный момент, забыв и о Рейхе, и о Вилли, и о своем долге. Поражаясь собственной смелости, Генрих поймал себя на том, что он уже водит ладонями по широкой спине, неуверенными пальцами пытаясь пробраться под полы халата. Иоганн, почувствовав это, мягко улыбнулся, смыкая губы на шее немца, заставляя того откинуть назад голову и мелко задрожать всем телом. Он и сам стремительно терял самообладание, в спешке развязывая пояс халата, затем настойчивыми пальцами принялся расстегивать на Генрихе рубашку, спустил ее с плеч, опустил руки на пояс брюк, холодными пальцами коснувшись обнаженной кожи, от чего Генрих шумно выдохнул, дернулся в руках Вайса. Иоганн положил Генриха прямо на пол, на ковер - до спальни никто идти не хотел, а немец и не мог: он чувствовал невероятную слабость в коленях. Это был его первый опыт подобного рода, но волнения практически не было, оно исчезло, как только губы Иоганна коснулись его. Теперь же Вайс этими губами целовал шею, ключицы, судорожно вздымающуюся грудь, осторожно прикусывая нежную кожу, от чего внутри у Генриха все сжималось и трепетало, он приоткрыл рот, медленно облизывая сухие губы. Он не хотел прекращать эту сладкую пытку, фанатично желая, чтобы Иоганн никогда не прекращал касаться его, но в то же время он отчаянно хотел большего, притягивая мужчину ближе к себе, обхватывая его талию ногами, недвусмысленно намекая на продолжение. Иоганн снова вернулся к его губам, чувствительно прикусывая; сделал первое движение бедрами, действуя уже совсем не осторожно, но во всем этом были и чувства, и страсть, и по неволе Генрих расслабился, с готовностью принимая эту боль, подчиняясь, полностью отдаваясь во власть другого мужчины. Генрих тихо стонал под Иоганном, кусал губы, пальцами сжимал чужие плечи, потом дрожащие руки соскальзывали, царапали мягкий ворс: он не думал, что сможет когда-то настолько потерять голову. Он распахнул глаза, невидящим взглядом уставившись в потолок и сжал коленями талию мужчины, заставляя войти до предела, услышав первый тихий стон Иоганна, который, задрожав, опустился на разгоряченное тело немца, прижимаясь, наваливаясь всей тяжестью. - Было очень неосмотрительно приходить ко мне, - тихим глубоким голосом, от которого у Генриха по телу вновь пробежала дрожь, произнес Иоганн после, лежа на спине, одной рукой обнимая юношу, другой держа тлеющую сигарету. - Я не тот, за кого себя выдаю, я врал тебе, я... Генрих приложил палец к его губам, заставляя замолчать. - Я знаю. Мне не важно, как тебя зовут, я все равно не перестану любить тебя, - последние слова он произнес неосознанно, смутился, уткнулся носом в чужое плечо. - Я пробовал. Иоганн в ответ только улыбнулся. Лежать обнаженным рядом с Иоганном в его крепких объятиях казалось таким естественным: все это произошло само собой, как логическое продолжение их отношений. Просто оказалось, что боялся не один Генрих, что Иоганн просто не смог бы подойти первым, и, решившись на этот шаг, немец был абсолютно счастлив. Хотя он полагал, что, заполучив Вайса, он перестанет думать о нем, но сейчас в мыслях немца был только Иоганн, и Генрих был совсем не против этого. Расслабившись, он позволил мыслям полностью овладеть собой и, ощущая как чужие пальцы медленно перебирают прядки его волос, провалился в глубокий спокойный сон, впервые за долгое время.