Когда все будет белым-белым

И море так бушует, словно у него несварение. Конечно, оно проглотило Квона Джиёна - гаденького такого мальчишку. Этот парень, любил экспериментировать с чужими чувствами и эмоциями. Обычно, он отрывался на Сынхёне, заставляя того смотреть ему в глаза и говорить те вещи, в которых он мало что понимал. *** - Скажи, что любишь меня, - требовал Джиён, стоя спиной к Сынхёну, - и обними. Сынхён повторял? Сынхён повторял: - Люблю Джиён-а, - а потом прикрывая глаза, обнимал того со спины. Он утыкался холодным носом в макушку, вдыхая запах шампуня и мечтал о том, чтобы они никогда больше не двигались. Замерли навсегда. Сынхён давал Джиёну нежность и еще дюжину собственных чувств, о которых даже не подозревал. Он восхищенно смотрит, облизывая губы и думает, что Джиён - это самое прекрасное, что могло с ним случится. А потом, он попадает в YG и становится частью bigbang и все кружится-вертится-рвется вверх-разрывается и меняется. Джиён меняется. Улыбается от случая и по случаю. Сынхёну кажется, что тот распадается, и когда он говорит об этом, то Джиён так кривенько ухмыляется, тычет пальцем прямо в лоб, а потом отвечает: - Не твое гребанное дело, Сынхён. Это первый раз, когда Сынхён думает, что он потерялся. *** Квон Джиён, тот еще ублюдок. Его бог наказал, поднимая в самый вверх и заставляя светить ярче любой Сеульской звезды. В общем-то оттуда сверху, очень хорошо видно, что происходит внизу: Как Сынхён шутит не с ним, как улыбается не ему, показывая ямочки, как Сынхён просто живет, спокойно, без его величества. И его это душит.душит.душит. - Ты не посмеешь, меня забыть, чтоб тебя! - орет Джиён в пустоту глотая комки самого себя. Он монотонно скребет собственные коленки, загоняя под ногти грязно черно-бардовую кожу с кровью. я священный актер, и я на подмостках распят, а кому и знать, как не мне, что такое ад,* *** Сынхён понимает, что это - не любовь, даже если он тысячи раз говорил эти слова Джиёну. Он не видит отражения этого в своих глазах, когда смотрится в зеркало и думает, что действительно прав - это не любовь. Он больше не обнимает Джиёна, когда тот истерит, потому что это хорошо делает и Ёнбэ; не ложится спать с ним в одну кровать, потому что им больше не нужно жить в одном общежитии. Сынхён благодарен группе за все, а то, что Джиён так изменился, то это - его проблемы. Он теперь более осторожно относится к тем вещам, которые не понимает. - Когда все будет белым-белым, настолько, что глаза захочется закрыть, - как-то говорит Джиён, после очередной просьбы обнять его, - я стану прежним. И тогда, ты скажешь, что любишь меня, ладно? Сынхён тогда ничего не отвечает, и даже не кивает. Он просто молча разворачивается и уходит. Хватит с него, глупых джиёновых просьб о любви. Самые страшные вещи в жизни, это когда говорят, "мы сделали все, что могли, но, увы, его было не спасти", кажется что именно так, Бог сказал Джиёну о Джиёне. *** ибо я есть священный актер – и я же изгой, я лежу в земле, и тысячи лет надо мной пролетают, не в силах задеть меня, уколоть. мне знакомо бессмертие – и мертворожденная плоть.* -Улыбнись, - говорит Джиён сам себе перед выходом на сцену. - Улыбайся, - требует Джиён от самого себя в перерывах между песнями. -Можешь? - просит Джиён после концерта - Только один раз... Он смотрит так просто, без какой-либо краски. Он смотрит естественно, гоняя по венам красную кровь. Не зеленую, именно красную, какая бывает у обычных людей. Сынхён убирает его руку со своего колена, когда они сидят на одном диване, в его квартире, а вместо этого Джиён кладет туда голову. Голова на коленях - тяжелая. Сынхёну кажется, что у его лидера, слишком много мыслей и он говорит ему об этом. - Эй, друг, - басит Сынхён, - у тебя слишком много мыслей в голове, тяжелая. Пауза бывает длиною в вечность. Особенно когда есть что сказать. У Джиёна внутри целая вселенная, он еле сдерживает ее, чтобы не выплеснуть наружу, потому что вся она - держится исключительно на Сынхёне. Нет не так, вся она и есть - Сынхён. Проглоченный однажды, въевшийся под кожу, один единственный Сынхён. Правда из вселенной сбежала одна главная составляющая часть. - Что ты сказал? - переспрашивает Джиён. - Что голова у тебя тяжелая, - беззаботно отвечает Сынхён. Он, наконец, расслабляется, хотя ему и не нравится ситуация. Выпивать с Джиёном всегда сложно, особенно, когда у него нет в доме спиртного, а они даже не подумали о том, чтобы заехать за выпивкой. - Нет, до этого. - Ммм, - задумчиво тянет Сынхён, - что у нас нет выпивки? - После, - раздражается Джиён. - Эй, друг? - непонимающе тянет Сынхён. Он вообще все больше и больше не понимает Джиёна, от этого становится не уютно. Хочется сбежать. Господи, ему хочется сбежать от Джиёна. От Джиёна, от этого парня-паганца, что раньше так яростно сидел у него в сердце и требовал-требовал-требовал доказательства его любви. А сейчас ему хочется сбежать. сбе-жа-ть. - Что у тебя тут? - от неожиданности Сынхён вздрагивает и смотрит прямо на брови Джиёна. А потом на нос и маленькую родинку, у глаза. Ай, как страшно смотреть в глаза. Джиён тычет указательным пальцем в твердую кость. Сынхён считает, что это хорошо, то что она там есть, потому что иначе бы Джиён проткнул его сердце насквозь. - Ребра? - отвечает Сынхён. - Хорошо, - задумчиво соглашается Джиён, устраиваясь удобней. Он упирается второй ладонью в ноги Сынхёна и сам уже практически весь на нем; заглядывает в глаза, улыбается душевно. - А я, - шепчет Джиён - я, у тебя - ядовито шепчет, больно режет, Сынхён знает, что он произнесет - в твоих ребрах есть? Самые страшные вещи в жизни, это когда говорят, "я любил тебя, раньше... любил", кажется что именно так, Бог сказал Джиёну голосом Сынхёна. …и когда ты приходишь – я тысячу лет как готов: открывается тело мое, выпуская кровь, и она начинает хлестать живою струей.* У Сынхёна ночь в груди и три килограмма эмоций на один мощный кулак. Он бы ударил прямо в челюсть, вон туда, где скалится грязный рот, который снова тянется целовать. Целовать, всасываться, лизать, кусать, дышать прямо в губы и выдыхать-выдыхать-выдыхать его имя. Собственное имя изо рта бредящего Джиёна звучит до жути пугающе и не реально. А Джиён все льнет и целуетцелуетцелует и в губы и в шею и в бровь. Он целует его глаза, отрываясь от кожи только чтобы прошептать: "пожалуйста...не любил, только люблю, хотя бы сегодня", на что ему отвечают: "блять". И это как скальпель под ноготь, так чтобы тот сам отскочил, оголяя противное розово-алое мясо, мяско даже можно сказать, потому что там, под ногтем, все давно прогнило. С тех самых пор, как Джиён загонял туда кожу с коленок. - Ты сам виноват. Он горячий, такой, что можно расплавиться. И властный, серьезный, без тени ухмылки. Завораживает. Его хочется, но это желание грязное, отвратное и совсем не естественное. Сынхён подчиняется, не задумываясь. Он ложится лопатками и поясницей ощущая холодный пол, и смотрит на Джиёна с полным доверием. - Бесит, - снова злится Джиён, потому что лучше бы Сынхён убежал. Глупость же делают. Жалеть потом будут. Джиён раздвигает колени Сынхёна, и теряет контроль. Он просит его перевернутся на спину, а лучше встать раком, потому что так не будет видно его лица. - Иначе я остановлюсь - говорит Джиён, царапая кожу на сынхёновых боках, - и умру. То, что он позволяет делать - сводит с ума. То, что он чувствует, когда пальцы Джиёна проникают в тело - сводит с ума в двойне. Сынхён замирает и стискивает зубы; он злится на самого себя и на то, что под кожей тают снега. Те, что вечные. *** И он говорит: "это был всего раз, расслабься Сынхён". А потом улыбается, ласково и не нежно нисколечко и проходит мимо. *** Море глотает Джиёна и давится. От всего его - желчно и горько. С привкусом тухлого человека. Море ругает Джиёна, и Бога, за то, что послал его в наказание купаться. О нем, т.е море, никто не подумал, кажется. После моря, Джиён весь, как будто с иголочки. Он улыбается, когда хочется, просит прощение у матери, за то, что не звонил полгода, а потом встречается с Ёнбэ и говорит по душам. Душа, у него теперь тоже есть. не бойся и дверь открой, и сияй, и гори, и остынь, и пой,* Джиён, это тот паршивец, который умеет говорить прости. Только для Сынхёна это словно на стороне изнаночной, пишут мелким шрифтом "не стирать! поносить один раз и выбросить". Он вообще считает, что с Джиёном, у него общего - только работа. И это значительно упрощает жизнь, особенно когда нужно молчать наедине с миром. Джиён приходит где-то в пять утра, самостоятельно открывая дверь и юркает под одеяло к Сынхёну. Тот спит крепко и снится ему очень красивый сон. Во сне, все хорошо и они оба любимы друг другом. От таких снов только по утру становится дико, а так, там...в этом идеальном мире - очень даже хорошо. Если говорить о том, что Сынхён чувствует, когда утром находи у себя в постели явно заплаканного Джиёна, то нужно делать это шепотом. На уровне сердца, или чуть выше. - Что ты тут делаешь? - Прости, я не... - Убирайся! - Но Сынхён, - слезы снова катятся по щекам. На это противно смотреть, слишком живыми выглядят эмоции на лице Джиёна. - Прости, выслушай хотябы - Ты не понял? Кто дал тебе код? - перебирает Сынхён. - Впрочем, просто уходи. Для Сынхёна, это все равно что Титаник, паршивый к слову фильм, сколько не смотри, все равно в конце все умрут, и тут нечего говорить о любви на борту, когда все это, выглядит так смешно. - Я виноват, прости, - извиняется Джиён и встает с кровати. Он выгляди еще более тощим, почти прозрачным, вымытым и Сынхёну в каком-то роде становится его жалко. Нет, он не считает, что кто-то есть виноватым. Может быть только он? Сам никогда не давал, то, что просят, а сейчас сидит на постели за хуеву тучу долларов и смотрит, как мнется перед ним человек, который достоин не этого. - Нет, - резко отвечает Сынхён и тоже встает с кровати. Он хочет сказать, что никто не виноват, но не успевает договаривать. Восемь швов на зрачке Джиёна, столько раз его казнило море. Сердце Сынхёна быстрее его самого. Оно сжимается, колотится и треплется как бабочка купившаяся на блеск фонаря. Сердце Сынхёна, рвется к Джиёну. Он первый раз за долгое время, смотрит ему в глаза не боясь. - Нечего не изменить, - говорит Сынхён только потому, что нужно сказать, иначе он навсегда потеряет контроль над собой. - Знаю, - тихо отвечает Джиён. Он вообще весь тихий, и читается в нем "осознал". - Ты у меня отболел, - говорит Сынхён. - Ты у меня правда здесь, - говорит Сынхён. - Но это всего лишь ребро, понимаешь? - Он тычет себя кулаком в грудь, как дорамный герой. Сынхён научился играть, как актер. - Сердце, оно чуть глубже, понимаешь? Он повторяет свое "понимаешь" еще пару раз, а потом говорит много-много, да так, что это на него не похоже. Совсем не тот Сынхён, совсем не реальный, и такой спокойный, будто каждый день признавался Джиёну в своей нелюбви. любви.не. - Что? - Джиён просыпается, потому что его кто-то тыкает пальцем в щеку. - Какого хрена ты в моей кровати? - "Это дежавю или что?" - хочет спросить себя Джиён, но понимает, что все что было до - всего лишь сон. Он трет руками лицо и глаза, смотрит на Сынхёна внимательно, убеждаясь в том, что он - правильный, а потом говорит то, что никогда не говорил. - Можно, мне тебя самому обнять? Сынхён смотрит на него глупо, а потом кошмар повторяется. - Что ты тут делаешь? - Прости, я... -Убирайся! Это моя квартира! - Я виноват, знаю, но... И так двадцать пять раз. Пока Джиён не просыпается в своей квартире в окружении десяти бутылок соджу и кредитки на тумбочке с явным налетом белого. *** Море море, чтож ты наделало? Боженька это ты так придумал да? Чтобы Джиён вот так корежился, внутренностями полировал пол. Чтобы небо было глухо и тошно было жить, а потом прозвенит будильник и вот он, снова опять - Квон Джиён, милый и добрый парень, продюсер, композитор, автор многих хитов и просто лидер. Это как называется, чтобы вот так раз - и как не было? И все таки, круто придумано, спасибо Бог. Только он не придумывал, да и его вообще нет. И Джиён, просто верит, что до сих пор еще в том, сне. Кажется раз уже тысяча пятый? Скоро все точно станет белым-белым. Остается чуть-чуть потерпеть