Little lion girl

Однажды я думала о том, как бы убежать из этого мира. Я долго смотрела по сторонам в поисках ничтожной лазейки, в которую могла бы просочиться хотя бы роса с моей души. Маленькая форточка, которая позволила бы вдохнуть воздух другой жизни и не чувствовать себя больше замкнутой и обреченной; после чего мое дыхание перестало бы спирать в легких. Но я не могла найти эту лазейку, эту форточку. Потому что ее не было. И не будет никогда. Потому что мы рождаемся либо свободными, либо проклятыми на неволю. И, похоже, я родилась без талона на получение свободы в руке. И поэтому, как бы я ни искала, куда бы ни шла, брешь в заборе все равно останется сокрытой от моих глаз, в то время как другие видят ее в каждом шаге и в каждой крупице земли, на которой лежат, уставившись на вечернее солнце. Свобода – слово, которое мне рисуют звезды на ночном небе, пока я смотрю на него из клетки своего разума и чувств. Свобода – слово, которое каждую ночь рисует на моей коже Пита. Он приходит, едва густые, полные смоли от шахт тучи заволокут небо, скрывая и звезды, и луну, не оставляя мне ничего, на что я могла бы смотреть. Половицы, как и все струны внутри меня, тихо скрипят под тяжестью его шагов, и каждую ночь эти шаги отдаются биением сердца в ушах. Оно превращается в фоновый шум, наполняет и медленно раскраивает меня на части, пока я не начинаю цепляться ногтями за шею и просто бормотать. Бессвязно и бесцельно. Сердце бьется слишком быстро, шум становится громче и звонче, и я затыкаю уши руками, скатываясь на пол. И в этот момент плохо смазанные петли жалобно скулят, и по холодным ладоням пробегает тепло. Чужие пальцы сжимают мои, а стену помех пронизывает беспокойный голос, обещающий мне, что это все – не по-настоящему. Что это все – только проделки моего разума, решившего поиграть со мной в игры. Игры еще более жестокие, чем те, в которых приходилось убивать. Пита отклеивает мои ладони от ушей и прижимает их к себе, умоляя успокоиться. От него пахнет – всегда, всегда пахнет – свежим хлебом и надеждой, которую дарят каждый его выдох и каждое слово, которое он произносит, пока убирает с моего потного лба выбившиеся из косы волосы. И я ненавижу его за это. Ненавижу за надежду, которую дарят его шероховатые ладони, его низкий, но все еще немного мальчишеский голос. Я ненавижу Питу за то, что он приходит и говорит со мной. Я бью его по животу, стараюсь отпихнуть и хочу крикнуть, чтобы он убирался. Но тело не слушается – принимает собственные решения. И из-за них я оказываюсь прижатой еще ближе к широкой и почему-то немного влажной груди, мои пальцы больно сжимают сильные плечи, а губы отворяются, и я слышу свои слова словно со стороны. - Пожалуйста, не говори ничего. Не говори, прекрати. Давай помолчим. Не дари мне надежды. Так лучше. Так добрее, - я не кричу – шепчу это, а Пита только кладет руку мне на затылок и умиротворённо шикает. Я злюсь, я чувствую себя маленьким ребенком, но мне становится лучше. Я разжимаю пальцы и открываю прежде крепко зажмуренные глаза, чтобы посмотреть на Питу. Он выглядит усталым: взъерошенные, припорошенные мукой, которую, кажется, уже не вымыть, волосы, землистого оттенка кожа с наметившимся плетями морщин, опущенные уголки глаз. Но его губы вздернуты в слабой улыбке. Внутри меня что-то дергается, и внезапно в комнате становится светлее. Теплее. Но недостаточно тепло. Недостаточно близко. Мне нужно еще. Нужно больше. Мне хочется забраться в самое безопасное место, опустить голову в песок, спрятаться от всего мира. Мне хочется, чтобы Пита был рядом. Он помогает мне подняться с пола и лечь в кровать. Он укрывает меня, трогает лоб и оглаживает подрагивающие щеки. Он собирается уходить, а я хочу попросить его остаться и обнимать меня, пока я не согреюсь и пока не усну. Но вместо того, чтобы что-то сказать или хотя бы схватить его за запястье, я смеюсь. Огненная Китнисс! Девушка, чей огонь греет всех, кроме нее самой. Я смеюсь громче, а Пита пристально смотрит на меня. В темных глазах сквозит вопрос, который я не могу понять. Поэтому просто киваю, надеясь, что это - тот ответ, которого он ожидает. Пита улыбается. И следующее, что я понимаю: он все-таки ложится рядом, устраиваясь так, чтобы я могла сама приластиться к нему. Он разрешает мне выбирать. Он все еще не верит, что я нуждаюсь в нем так же сильно, как в воздухе или в том, чтобы мои родные были живы. Он все еще не верит, что я действительно хочу, чтобы он приходил каждую ночь. Но мне это нужно, и я обнимаю его за поясницу и кладу голову на сгиб руки. А он обнимает меня за плечи и зарывается лицом в волосы, которые, как он часто говорит, пахнут мхом и влажной землей. Пита говорит, что этот запах дарит ему спокойствие. А я думаю, что хорошо, что я его не чувствую. Потому что ничто, связанное с лесом, не может принести мне спокойствия. Я вижу его – лес, густой и непроходимый, испещренный ветками и сучьями, которые необходимо рубать и подпиливать, чтобы выжить – в своих снах. Я карабкаюсь сквозь чащу, спотыкаюсь о мелкие камушки и тяжелые валуны, задыхаюсь от обезвоживания и прислоняюсь к прохладной древесине, слушая, как там внутри, по жилкам, течет сок. А затем меня передергивает, и я бегу куда-то. Бегу что есть духу, не замечая ничего вокруг: ни растений, ни мелких зверьков, ни до боли знакомого голоса, который кричит мне вслед. Я просто хочу убежать. Человек, преследующий меня, бросающий мне в спину не ножи, но слова, приближается. Я чувствую его тяжелое – знакомое, до чертиков знакомое – дыхание. Но я не знаю, кто он, я не могу ему верить. Я не могу верить никому. Я должна выжить. Любой ценой. Я достаю из колчана стрелу, разворачиваюсь и всаживаю ее в чужую грудь. На мое лицо брызжет горячая кровь, застилая обзор. Но даже сквозь алую пелену я вижу светлые волосы, высокие скулы и подсвечивающие изнутри карие глаза, которые медленно обугливаются. Я кричу, но пушечный выстрел перекрывает этот звук. Я падаю на землю, но вместо твердого камня мое тело встречается с мягким матрасом. Я открываю глаза. Сон, это был всего лишь сон. Я больше не на Арене, и Пита не мертв. Он здесь, он рядом. Он трясет меня за плечи и просит очнуться. Он судорожно сцеловывает слезы, стекающие по моим щекам, а затем прижимается ко мне, придавливая почти всем телом. Мне трудно пошевелиться, но я не могу жаловаться. Не хочу: мне спокойнее под тяжестью его тела. Тяжесть его слов – вот, чего я не могу выдержать. - Китнисс, ты не должна сдаваться, слышишь? Ты – героиня для всего Панема, так будь героиней для самой себя. Ты спасла себя однажды. Ты сможешь сделать это снова. Заставь свои страдания сгореть в огне, Китнисс. Ты слышишь меня? Слышу. Я всегда слышу тебя, Пита. Но лучше бы не слышала. Потому что твои слова заставляют меня верить. Твои слова заставляют меня желать, чтобы огонь на следующем платье Цинны был настоящим. Чтобы я могла сгореть в нем. Потому что я – не более чем страдания, которые причиняю себе и своим близким. Не более чем страдания, которые причиняю тебе.