Спокойной ночи

Сильный порыв ветра распахнул приоткрытое окно, рама со стуком ударилась о стену. Мирно дремавшая на рабочем столе Уинри, вздрогнув, проснулась. «Опять двадцать пять!» — подумала девочка раздраженно; она уже не первый раз в последнее время засыпала за чертежами автоброни, даже бабушка, качая головой, просила внучку поостыть и не гнаться за новыми знаниями и умениями. Впрочем, возможно, недосып был частично связан не только с работой и учебой, но и с пациентом, который появился в доме Рокбеллов два дня назад. Вспомнив о мальчике, Уинри взглянула на часы и, хлопнув себя по лбу, помчалась вниз. На первом этаже просторного дома было относительно тихо. Бабушка, судя по звукам, доносившимся из-за двери мастерской, работала там; Ал сидел на полу рядом с вальяжно развалившейся Дэн и гладил ее — иногда скрежетало железо доспехов. Уинри мельком взглянула на друга и даже приостановилась, тихонько вздохнув — она еще не успела привыкнуть к его новому виду. — Ал, как ты? — дежурно спросила она. — Нормально, — отозвался знакомый, чуть приглушенный голос. — Эд там отдыхает, я решил выйти, не мешать ему. Уинри коротко кивнула и, пройдя немного по коридору, дернула дверь комнаты, в которой с недавних пор обосновался Эдвард. Сейчас он лежал на кровати, выпростав из-под одеяла обе руки — живую и металлическую, и смотрел на загорающиеся звезды неподвижным, словно остекленевшим взглядом. Комнату освещал лишь неровно горящий ночник на тумбочке рядом с постелью да луна, заглядывающая в окно, поэтому помещение окутывал полумрак. Уинри зашла, прикрыв за собой дверь, и осторожно окликнула Эда. Тот даже головы не повернул — просто скосил глаза на подругу. Девочка подошла к кровати и спросила уже смелее: — Эд, как ты себя чувствуешь? — Нормально, — ответил он довольно вяло. — Плечо побаливает. — И все? — недоверчиво поинтересовалась Уинри и прикоснулась рукой к его лбу. — У тебя жар, между прочим, и… — Да? — сердито перебил ее Эд, нахмурившись. — Ладно, мне паршиво, а я даже не могу понять, от чего именно. Довольна теперь? — Очень, — проговорила Рокбелл с тенью обиды в голосе и, подойдя к тумбочке, взяла лежащее на ней влажное полотенце. — Ты зачем его снял? — Раздражает, — последовал короткий ответ. Девочка пожала плечами и окунула ткань в миску с водой, стоявшую там же. Затем Уинри осторожно свернула полотенце вдвое и положила на горячий лоб друга. Тот слегка наморщился, но возражать не стал. — Сейчас станет легче. Твое состояние — побочный эффект от установки брони, у некоторых так бывает. Тем более если учитывать твой возраст, — серьезно произнесла подруга. — Сейчас тебе, кстати, нужно больше спать, так слабость пройдет быстрее, а не валяться, глядя в потолок. — Я не хочу спать, — ответил Эдвард, рассматривая звезды через окно. — Почему? — спросила Уинри, присаживаясь на кровать в ногах мальчика. — Эд, сейчас тебе правда нужен сон. Хочешь, спою что-нибудь? Эд промычал что-то нечленораздельное, пораженный таким предложением. Он ожидал возмущенного фырканья или сердитой реплики: такая мягкость подруге была совсем не присуща, и это настораживало. Если честно, Эдвард предпочел бы отнекиваться — мало ли, какой подвох скрывает подозрительное предложение, но… На самом деле мальчику очень хотелось спать. Безумно. За два дня его жутко вымотали операция и боль, да еще воспоминания о неудавшейся трансмутации были слишком свежи, а значит, любая попытка задремать оборачивалась очередным кошмаром. Бессонница казалась бесконечной, а все в совокупности просто грозило свести с ума, и самое главное — Эд никогда прежде не бывал в такой ситуации и не знал, что с этим делать. Предложение подруги спеть что-нибудь выглядело как минимум заманчивым, и Элрик махнул рукой — мол, делай что хочешь. Уинри внимательно смотрела на Эдварда, а потому сразу заметила движение и правильно его поняла. Она, честно говоря, не думала, что друг согласится — Эд всегда был очень гордым, а последнее время любил повторять, что он «уже взрослый, и вообще», поэтому не успела выбрать песню. Друг выжидательно смотрел на девочку, и, перехватив этот взгляд, она поняла, что времени на раздумья особенно нет. А поняв, запела то, что первым пришло в голову. Это была колыбельная — та колыбельная, что в детстве мама пела ей каждый вечер. Наверное, именно поэтому слова и мотив так прочно врезались в память девочки, остались теперь уже почти единственным воспоминанием о счастливом детстве, проведенном с родителями. Она пела своим тонким голосом, пела, не сбиваясь ни в одном слове, забывшись, стараясь подражать матери и закрыв глаза. Пела, а перед внутренним взором вставала уже почти изгладившаяся из памяти, но очень привычная картина: мягкий свет заливает комнату, она, Уинри, лежит в своей кроватке; мама сидит рядом и, склонившись над дочерью, поет; папа читает что-то в кресле под торшером; бабушка, устроившись за столом, тихонько ворчит. Мама, заканчивая, встает, целует дочь и улыбается: «Спокойной ночи…» — Спокойной ночи, — прошептала Уинри прерывающимся голосом и приоткрыла глаза. Эд лежал, закрыв глаза, и спал, совершенно точно спал — девочка услышала его сопение. Она улыбнулась сквозь неизвестно откуда взявшиеся слезы и мягко провела рукой по голове мальчишки. Встав, Рокбелл щелкнула кнопкой — ночник погас, погружая комнату в темноту, и теперь луна оставалась единственным источником света. Осторожно пробравшись к двери, Уинри кинула последний взгляд на спящего друга и задумчиво хмыкнула. Спать он не хочет, ага… Ей самой, кстати, тоже давно пора в постель. Вот только на пороге появилось ощущение, что на этот раз заснуть не сможет она.