Need something to rely on

Когда Луи ввалился в затхлый номер, по ушам тупым ножом не переставала долбить режущая какофония искаженных криков, скрипов и скрежета. Он уже и не помнил, на каком часу перестал следить за клоунским фарсом, разворачивающимся на съемочной площадке. И, кажется, выученный, пересказанный самому себе бесчисленное количество раз, вызубренный до последнего поворота корпуса сценарий вылетел из головы с той самой вспышкой камеры, отраженной в чугунных монетах, упавших с его лица где-то в самом начале трансляции этого циркового представления, оставляя лишь пустой завывающий свист, истончающий и без того натянутые струной нервы. И они обязательно рано или поздно лопнули бы, запятнав окружающих потоками вязкой желчи, очистить которую после не в состоянии ни имя, ни деньги, ни слава. Но едва ли не собственноручно принесенный за пазухой ворох необратимых последствий каким-то шестым чувством перенимает источающее неиссякаемую энергию, повсюду скачущее и не щадящее связки кричащее чудо. Живым щитом загораживает, принимая на себя все отравленные ядом пули. За стальной грудью бьется кровоточащее из-под наспех наложенных швов сердечко. И Луи, наверное, никогда не догадается, не узнает, не поймет, как оно все еще продолжает качать кровь, как поддерживает в измученном теле жизнь. Жизнь, что втайне от него была заключена под холодный едва бьющийся замок. Жизнь, не ведающая защиты надежнее, чем стальные, но погнутые прутья истерзанной души. Невероятно парадоксально, и Луи задается, вопросом, а смог бы он выжить без него, погрязнув раз и навсегда в трясине бесконечного сменяющего лишь время и пространство фальша? Спрятаться. Сейчас у него лишь одна цель – залечь на дно и успокоиться. Мысленно объяснить себе, что этот ад закончился, еще пару дней и домой. В их сумрачный теплый дом и не включать лампы – пусть решат хотя бы на один вечер, что их не стало больше. Что вымерли они. Исчезли. Испарились. А пока…он стягивает резиновые кеды прямо с носками и, выпустив шумный вздох, соприкасается уставшими ступнями с гладким паркетом и тенью скользит в оставленную в утренней спешке щель в спальню, на пути скидывая на пол рубашку и белую майку, на которой успел посадить пятно этим чертовым бабл ти, поспорив на какую-то ерунду с Лиамом. И в итоге проиграв ему, давился этой азиатской гадостью под оглушительный аккомпанемент хохочущего Гарри. А ему вообще не везло сегодня днем; слишком много глаз и слишком мало места спрятать чувства. Он просто неудачник, и саркастическая пластиковая маска плавится, не выдерживая. Не выдерживая его слабости противостоять себе. И ему тоже. - Я же предупреждал. – Хихикал беззаботно тот, и на раскрасневшихся щеках горели ямочки, а Луи сгорал изнутри, мечтая коснуться их смоченным языком и с впитавшимся теплом насытиться самоконтролем мелкого, уверенностью унять ноющую дрожь в коленях. Электрический чайник вскипел минут сорок назад, волокна чайного пакетика давно размякли в прозрачном бокале, и холодный чабрец горчит на верхнем нёбе, а Луи не глядя зашторивает шторы, сперва открывая нараспашку окно от потолка и почти до самого пола. Где-то там вдалеке ревет мотор, но резко тормозит на витиеватом мосту, лавирует влево-вправо пару метров, пропуская подобные себе джипы, а затем сидящий за рулем явно до упора жмет на газ, машина подрывается с места и несется вдоль по трассе, а Луи вспоминает, как обманул их всех и, зайдя в уборную умыться, в итоге убежал через черный ход. Просто Луи не любит Америку. Просто Луи надоели эти полулюди, заставляющие его плясать под свою дудку. Он больше не может выносить этот скрипящий зуд, проникший к нему глубоко в голову и словно острым ногтем царапающий давно подчиненную сторону его иссохшего мозга. Он больше не отвечает сам за себя, и вот такие побеги – поток воды, заливающий необходимой свежестью пепел когда-то ясных мыслей, неисполненных надежд. Луи любит быть в центре внимания среди живых, и поэтому больше всего на свете он боится, что его запомнят хамоватым подростком-переростком (дерзящим западным мертвецам)в человеческом обличии. Их слишком много, а их с мелким слишком мало, и оказать достойное сопротивление получается не всегда. А эти гиены обожают лакомиться падалью. Ими разбитыми. Неожиданно, а то ли осознанно, Луи вздрагивает, завидев боковым зрением пролетающую мимо его окна тень, дергается, половина холодной заварки расплескивается на озябший торс, и бледная жидкость заливается за пояс джинсов, пропитывает сухое белье, и волосы на лобке намокают. Неприятно очень, и Луи морщится, таща себя в душ. Капли бегут вниз по ногам, а ему хочется этими самыми ногами на трап самолета, кудрявого под мышку и к маме домой; подкалывать ее скорым появлением очередных близнецов-разрушителей и греться на скрипящих качелях, вдыхая хвою и дымку бестревожных сновидений на теплой груди своего. Хочется восстановить потерянный контроль над собой в первую очередь. Хочется дать выдохнуть мелкому, которого, как живую приманку, швыряют из одних когтистых лап в другие. Не дай Боже возвратиться на год назад. Второго Нью-Йорка они просто не переживут. Потоки воды чуть теплые и пахнут хлоркой. Луи усиливает напор, выворачивает краны до упора в сторону кипятка, выливает на руки половину любимого геля для душа Гарри с запахом шоколада и начинает не спеша намыливать себя. Пот мешается с неудавшимся чаем, и в сточных трубах исчезает помесь редких чаинок и изнеможенности от самого себя. Сладкие пары, источенные уже смытой пеной, будоражат, обостряют и требуют, потому что перед глазами орехово-изумрудный взор с маленькими дьяволятами на радужке. - Эй, ну чего ты раскис? Посмотри на меня, повернись и улыбнись софитам. Покажи, что они не сломали тебя! А я научу как. И широкая улыбка от одного до другого чуть оттопыренного уха слепит, всем своим видом он будто зазывает, демонстрируя – никто не вправе повелевать мной, пока я сам того не захочу. Просто его Гарри смелый и невероятно беспечный; поет для него на глазах у миллиона и никогда не жалуется, отбывая очередное наказание в душном пропитанном табаком клубе. Им не позволяют, но Гарри все равно любит открыто, наперекор и безвозмездно. Пускай он младше по паспорту, но в душе он всегда был гораздо мудрее. Он научился не бояться. Распаренный, с взъерошенной макушкой и без линз, Луи выходит из ванной полностью обнаженным. Умиротворенным. И сразу же ежится – вечереет, и через распахнутое настежь окно врывается сбивающий с усталых ног морской ветер. Он кусает изнеженное обмякшее тело, и, растирая себя руками, Луи бросает взгляд на скомканную олимпийку, оставленную Гарри на стуле. Плюшевая ткань прикрывает задницу – невыносимое сочетание: обволакивающе-тепло и колюще-холодно; любимые большие ладони призрачным прикосновением ложатся на плечи, и тело словно зажженной стрелой пронизывает, когда он улавливает неповторимое веяние сладостного молочно-кальянового и бархатистого ванильного. Еще влажный указательный палец тянется к губам и подхватывает норовившую соскользнуть капельку слюны; перетирает между остальными пальцами, и ему кажется, что очередной порыв ветра приносит за собой вовсе не изморось - сокрушительную волну в несколько сот метров, а он стоит точно в центре и попадает под сбивающий с ног поток атлантического кипятка. И когда океан успел нагреться? Говорят, солнце вышло первые за месяц несколько дней назад. Наверное…нет точно тогда, когда Гарри с улыбкой вдохнул морской бриз… Луи прикрывает отяжелевшие веки и не спеша опускается на кровать, исчезая в мягких простынях и одеяле; раздвинув ноги, он подгибает правую в колене и чувствует, как мягкий хлопок сбивается под округлыми бедрами. Кажется, за плотными шторами виднеется мерцание первых зажженных огней, и мягкие переливы отражаются на подтянутом чуть впалом животе, когда ладонями он начинает медленно очерчивать грудь. В памяти всплывает он, напряженный, несущийся по бесконечному ролику беговой дорожки, с каждым шагом лишь увеличивая скорость и посасывая из фляги минералку. Луи чувствует, как порхают реснички, и сильнее жмурится, выводя на внутренней стороне бедра замысловатые узоры чуть отросшими ногтями. Покалывает, бросает то в холод, то снова в жар - перед глазами с блестящего лба мелкие бусинки пота капают, а Гарри с шумным выдохом сжимает сталь и тягает на грудь явно непосильную штангу; момент, и его тело словно распарывают две рельефные линии, выступившие на изгибах стройной мальчишеской талии. На нем нет белья, и вжав голову в мягкий капюшон так, что тот падает на глаза, отрезая от Луи последние нити реальности, свободной рукой он выкручивает сосок, а вторую смыкает на изнывающей плоти. Когда в горле вибрируют первые стоны, а плотное кольцо оттягивает крайнюю плоть и на вершинке выступает пара капель смазки, Луи окончательно выпадает из здравого сознания, летит все ниже и ниже, захлебываясь в собственном бурлящем кислороде. Именно поэтому ему абсолютно не слышен щелчок карточки, открытая дверь и первые осторожные шаги в прихожей. Ключи гремят в кармане, и Гарри чертыхается, пытаясь, не расстегивая молний, стащить ботинки. Паря над паркетом, он движется к спальне, где под щелью темно и тянется морозная дымка. Дверь прикрыта неплотно, и он, почти не дыша, предвидя сопящего на своей левой стороне, свернувшегося калачиком Луи, отворяет дверь …замирая. Его спина выгнута струной, пальцы на ногах поджаты, и при приглушенном свете, струящемся через просвет плотных штор, видна лоснящаяся грудь, тяжело вздымающаяся от каждого последующего прикосновения. Луи терзает себя чертовски тягуче, медленно вытягиваясь, очерчивая плоть, и переплет выпуклых вен пульсирует в унисон с сердцем Гарри, которого уже конкретно ведет. Он хрипло кашляет, а Луи сразу же дергается и, широко распахивая глаза, смотрит на мутную фигуру в дверном проеме невидящим слезящимся взглядом. В его притупленном сознании эти самые длинные ноги только что были согнуты в коленях, а их обладатель постанывал от напряжения, сгибая корпус вдвое так, что стальные кубики огнем горели. Точно так же, как сейчас горят его собственные руки от нетерпения, а щеки от едва заметного смущения. Но Гарри продолжает молчать, тяжело сглатывая, просто потому, что слишком многое сегодня было сказано. Слишком много соков было выпито, вытянуто. Опустошен. Потерянно слонялся по слишком огромной, шумной и одновременно пустой студии, проверяя каждый угол, заведомо зная, что никого не найдет там. И он понимал, слишком хорошо чувствовал, ощущая на себе этот мороз по родной бледной коже все чертовы семь часов. Но вот сейчас он, наконец, здесь, его удерживает лишь дверной косяк, а в голову закрадывается непреодолимое желание заполнить пустоту, образовавшуюся после последней за сегодня переглядки. Он просто не может без него, и этот факт давно перестал пугать. Пугает лишь быстрота, с которой он теряет самого себя. В два шага преодолев расстояние, он все так же, не проронив ни единого слова, опадает рядом на свою правую, читая во взгляде снизу вверх хитросплетение сожаления и просьбы. И Гарри отвечает на все его чувства по-своему – он, затаив дыхание, тянется за своим первым вечерним поцелуем. Втягивает верхнюю, и напротив чуть оттягивает нижнюю, кончиком языка обводит кромку ровных зубов, нижнее, верхнее нёбо и, наконец, сплетается с языком Луи точно воедино, глотая горячую вязкую смесь их общей слюны. На щеках Луи прежде смущенный румянец переливается совершенно новым алым оттенком, и он подмахивает бедрами, умоляюще постанывая Гарри в рот. И тогда подложив правую руку ему под спину, чувствуя под пальцами острые ребра, Гарри припускает руку к паху. Чуть оттянув выбритые волосы, длинные пальцы смыкаются в кулак, задавая излюбленный ритм, и Луи пронзает резкой болезненной судорогой, заставляя жаться сильнее, ближе, вплотную. Потребность ощущать остра как никогда, и позабыв о мнимом контроле, Луи начинает толкаться ему в руку, уже ощущая в предоргазменной дрожи, как раскрывается щелка. Они ни на секунду не спускают друг с друга запятнанных обоюдным желанием глаз, переполненных тем чувством, что многим так и не удается найти при жизни. А они, наученные слишком горьким опытом, чуть не лишившись однажды, поддавшись словам, научились оберегать свою любовь в переливе изумруда и аквамарина. Таких же несовместимых в глазах масс, как и они друг для друга. Гарри продолжает бессвязные ласки и, на лету ловя каждый его стон, с каждым следующим движением лишь увеличивает скорость, словно не в силах насытиться им, таким открытым, мокрым, доверчивым – ему мало. Ему никогда не будет хватать его сполна. И мозг постепенно отключается, впитывая яростные всхлипы, срывающиеся с чуть приоткрытых сухих губ. Руки Луи раскинуты на смятых простынях, и не в силах остановить мгновение предела, он в последний раз выгибается и с именем Гарри, жарко дышащего ему в шею, изливается в руку, и короткие струи прозрачной спермы оседают на пальцах. Им обоим необходимо пару минут, чтобы прийти в себя, скинуть тяжелый покров наваждения и проморгаться, вновь получая возможность различать лица друг друга до самых мельчайших черт. В собственном паху нестерпимо туго, жгуты внизу живота стянуты узлами, и, словно чувствуя судорожные попытки любимого перебороть себя, Луи тянется к его джинсам - под пальцами ткань пропитана влагой. Зиппер заедает, Луи закусывает губу, пытаясь натянуть ткань ровнее, но вдруг его прикрывает легкий толчок, и в темноте он различает немой протест, просьбу остановиться. Мне незачем, это было только для тебя. Давай просто уснем рядом, чтобы завтра с утра ты вновь улыбался улыбкой, принадлежащей только мне? Я успел соскучиться. Ночь укутывает одновременно, не решаясь вырывать их из объятий друг друга; но сперва они еще долго не спали, и честное слово, если бы им подарили вечность – они бы потратили ее на изучение друг друга в таком же уютном, но в то же время громком, восторженном молчании. В больших мягких руках тепло, и, прежде чем позволить сну забрать себя у него на время, Луи посильнее вжимается в грудь, царапая губами ласточек под впалыми ключицами. А наутро ясный свет играет бликами на его лице, и Луи, потягивая затекшие мышцы, не спеша открывает глаза, попутно рукой исследуя правую сторону кровати. Но там пусто, и он резко взмывает вверх, судорожно протирая веки и пытаясь вспомнить план их чертового графика. Но когда в соседней комнате слышится звон чего-то стеклянного, Луи отпускает ноющее сердце – типичная утренняя борьба его безрукого чуда. Он находит его сосредоточенного за барной стойкой; в одной руке чайная ложечка, в другой банка кофе, на столе гора молотых зерен. Луи хихикает и, сцепив руки в замок на его животе, льнет вплотную, прижимаясь сзади к чуть сгорбившейся спине. Мускусный запах свежих зерен чрезмерно концентрирован, но в голове на удивление легко, и так светло, что он готов своей улыбкой озарить весь мир, если это вдруг необходимо будет. Он оставляет легкий поцелуй в ложбинке сведенных лопаток и, забравшись на стул, сразу же получает кружку с густым кофе. Чуть перегибается через стойку и благодарно кивает моментально появившемуся кувшинчику с молоком. Белая струйка разбавляет черное месиво точно так же, как на смену вчерашнему хаосу пришло вот это молчаливое, пропитанное душевным спокойствием утро. Пускай Луи пока не властен над тем беспределом, что творится в его жизни, пускай он не всегда справляется с гремящим давлением в висках, но зато у него всегда будет запас неисчерпаемого обезболивающего, озаренного утренними бликами на ямочках пухлых щек. И иногда им не нужны слова, чтобы чувствовать друг друга. Им не нужно объяснять друг другу свое состояние, ведь они уже давным-давно дышат одним кислородом, и сердце одно на двоих качает пылающую кровь. Если Гарри делает вдох, то Луи делает выдох. Если Луи плохо, Гарри всегда окажется рядом в нужный момент. Потому что в их в истории, конец которой никогда не будет дописан, они на ведущих ролях. Лишь день ото дня меняется жанр, и если вчера была второсортная драма, то… - С возвращением? …то сегодня все преграды разрушает умиротворяющий мюзикл.