Вопрос доверия

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в торжественный ало-багровый цвет. Зелёная листва липы, настойчиво стучавшей веткой в стекло, казалась в этом освещении тёмно-изумрудной. Оз Безариус смотрел на буйство красок природы со смешанным ощущением восхищения и отвращения. «И здесь родовые цвета. Нигде от них не укрыться…» Он перевёл взгляд на совершенно белый — к счастью — потолок, потом на парня, который в полном изнеможении раскинулся на кровати рядом с ним, поймал восторженный взгляд и едва заметно поморщился. Очередной любовник. Один из многих. Такой же, как все. «Пустышка». Оз ослепительно улыбнулся удовлетворившему его человеку и легко соскользнул на пол. — Всё было замечательно. А теперь я пойду. Он потянулся, с удовольствием ощущая жадный взгляд, скользящий по его телу: стройному, тонкокостному… очень похожему сложением на тело его знаменитого предка. Оз знал это давно и, пожалуй, уже почти смирился с этим — как и вообще со многим, что происходило в его жизни. — Разве тебе обязательно уходить? — сокурсник даже не пытался скрыть своего огорчения. — Я знаю, ты никогда не остаешься на ночь, но… может быть, сегодня ты сделаешь исключение? Мы могли бы повторить утром… — Нет. Ответ прозвучал слишком жёстко. Это не вписывалось в культивируемый Озом образ доброжелательного потомка великого героя, и он тут же добавил, стремясь смягчить впечатление: — Я ни для кого не делаю исключений. Он быстро оделся, подошел к зеркалу и принялся поправлять галстук. Получалось плохо — так, как его завязывал Гилберт, у Оза не выходило. — Но почему? — любовник был настойчив, и Оз сделал мысленную пометку впредь не иметь с ним никаких дел. — Тебя кто-то ждёт? «Никто. Только Гилберт, но слуга ведь не считается». — Не в этом дело, — галстук, наконец, принял более или менее подобающий вид. — Просто потомок героя Сабрийской трагедии обязан блюсти некоторое renome¹… noblesse oblige²… Ну, ты же понимаешь. Сокурсник, очевидно, ничего не понимал, но на всякий случай кивнул. Оз внутренне ухмыльнулся. Упоминание великого предка, как всегда, оказалось решающим доводом, пользоваться которым он умел в совершенстве. «Должно же то, что так бесит, приносить хоть какие-то дивиденды. Ну и... чему только не научишься, если приходится полагаться исключительно на себя. Раз уж больше до тебя, по большому счету, никому нет дела…» Оз набросил на плечи сюртук и направился к двери, кивнув напоследок: — Увидимся после каникул. «Может быть». Пропустив мимо ушей многословное прощание, он аккуратно прикрыл за собой дверь и только тогда выдохнул с облегчением. — Ну, вот и все, — пробормотал он себе под нос и пошел прочь, тихо ступая по каменным плитам. Предстояло ещё выйти из Академии, остановить почтовый дилижанс и доехать до того особняка, который отец выделил нелюбимому отпрыску в вечное пользование — лишь бы не мозолил глаза… Оз Безариус привычно взял себя в руки, вытесняя наполнившую душу горечь. «Плевать. К этому давно пора привыкнуть. И все равно больше со мной никогда не случится ничего подобного. Потому что больше я никого так близко не подпущу». Никого. Никогда... Проходя по безлюдным коридорам ночного Латвиджа, Оз Безариус вдруг вспомнил, как всего год назад получил здесь же, в Академии, свой первый опыт физической любви с мужчиной. «Славную тогда устроили вечеринку. Половина интереса, правда, была в том, чтобы незаметно пронести в жилой корпус побольше вина… Но и потом хорошо так посидели. А вот что было под конец… Ну да, сначала было жарко и хотелось... понятно чего, но не так, как всегда. А через какое-то время я уже зажимался с кем-то в уголке; что с парнем — сообразил, только почувствовав, как его член упирается мне в бедро, и от этого так возбудился... Потом — кровать, и, кажется, он сам себя подготовил: не помню, чтобы делал что-либо для этого. Но зато хорошо помню, как он оглянулся через плечо и приглашающе улыбнулся. Только вот лица его наутро в памяти не осталось, совсем…» Оз замедлил шаг, прислушался и замер: встречным курсом шел старик смотритель, и пусть он давным-давно знал про внерегламентные вылазки Безариуса, но встречаться чаще необходимого всё равно не хотелось. К счастью, тот свернул в другой коридор, и Оз снова зашагал вперед. Мысли хаотично перескакивали с одного на другое. Вспоминалось многое: сколько всего было перепробовано за прошедший с той вечеринки год; как приятно подминать под себя мужское тело, чувствовать его покоряющуюся силу, получая от этого удовольствие, которое даже сравнить нельзя с удовольствием от обладания девушкой — существом более слабым и требовательным, желающим нежности, основой которой Оз всегда считал близость и доверие — именно то, чего он не мог и не хотел давать вообще никому; как вчера, в свой последний визит, отец не захотел даже выйти из кареты и разговаривал с ним сквозь зубы, едва отодвинув шторку на окне; как смотрел вслед уезжающей карете Гилберт — с таким выражением лица, словно… но нет, этого быть не могло, с чего бы слуге ненавидеть брата герцога; как сразу после отъезда отца он, Оз, отправился в пока ещё каникулярно тихую Академию — просто чтобы отвлечься, и отвлекся, только не так, как сразу рассчитывал, а более приятно и в то же время — с обычным ощущением пустоты после всего, а почему, отчего так — непонятно… «А Гилберт, когда я уезжал, не смотрел мне в глаза, и руки у него дрожали... Не понимаю, что с ним происходит; но, по большому счету, мне не должно быть до этого никакого дела...» За такими размышлениями Оз и не заметил, как дошел до своей цели: коридора, где находился открытый ему дядей подземный ход. Немного повозившись, он поднял тяжелую плиту, ловко проскользнул в открывшуюся щель и, нажав на рычаг, бесшумно опустил её на место. Зажёг свечу и привычно заторопился, намереваясь выбраться на поверхность за оградой Латвиджа, недалеко от дороги, где и предстояло дожидаться дилижанса. Когда Оз Безариус вылез из подземного хода, ночь уже постепенно вступала в свои права. Сумерки выдались прохладными, но замёрзнуть он не успел: дилижанс пришел почти сразу, и Оз с облегчением запрыгнул в него, благодаря одной своей улыбке сразу же получив лучшее место у окна. Усевшись поудобнее, он откинулся на жёсткую спинку, пытаясь продолжить думать о чем угодно — о своем первом опыте, о том, что было сегодня... однако мысли о семье не отпускали. Оз мастерски научился их вытеснять, но иногда на него накатывало совершенно бесконтрольно, и тогда оставалось только перебирать болезненные, колючие воспоминания: о давно умершей матери, о презирающем отце, о дяде… «А что, собственно, дядя. У дяди своя семья и, каким бы прекрасным ни было его отношение, каждый раз, когда он уделяет внимание мне, я чувствую себя вором — потому что прекрасно знаю, как оно дорого, и понимаю, что дядя дал его, забрав у своего сына... Нет, мне не надо таких жертв. Пусть всё остаётся, как есть. Я сам по себе... Ну, ладно. Ещё у меня есть Гилберт». И правда: единственный, кто всегда был с ним, — вообще всегда, несмотря ни на что — это его личный слуга, Гилберт. Он был довольно странным парнем; или, по крайней мере, казался таким Озу. Гилберт был чересчур противоречивым: чувствительным и стойким, простодушным и скрытным. Это настораживало, иногда злило, временами веселило, но в целом стало привычным уже давно, ещё с десятилетнего возраста, когда он и появился в жизни Оза. Восемь лет назад Оз уже год как жил в собственном особняке без отца, под присмотром гувернантки и слуг. К этому времени он успел понять, что отношение родителя к нему не изменится ни при каких условиях, и лучшее, что он может сделать — просто смириться; просто принять всё, как есть, постаравшись в будущем не давать окружающим шансов снова причинить такую боль. И именно тогда Оскар Безариус привел в особняк худенького стеснительного мальчика с необычными жёлтыми глазами и по-девчоночьи мягкими волосами: «Знакомься, Оз — это Гилберт. Он будет твоим личным слугой». Оз не знал, какие цели преследовал дядя; вероятно, хотел, чтобы у него был друг... Нельзя сказать, что задумка не удалась совсем, но и относиться к Гилберту как к другу Оз не смог: он не желал открывать своё сердце непонятно откуда взявшемуся мальчишке, который вполне мог в какой-то момент так же непонятно куда и пропасть. К тому же, Гилберт был «мелким» — на целый год младше самого Оза, а ещё — плаксой, и боялся темноты: Оз даже был вынужден поначалу несколько раз приходить в его комнату и сидеть на краю постели, дожидаясь, пока трусишка заснет — просто чтобы не мешал спать своими всхлипами, конечно же... Откровенно говоря, вспоминая обо всём этом, Оз Безариус иногда удивлялся, почему вообще согласился оставить Гилберта у себя. Но как бы то ни было, Гилберт остался, и всё же стал слугой Оза — личным слугой, в полном смысле этого слова. Более того, изредка он был тем, кто мог выслушать что-то совсем уж наболевшее и не проболтаться потом об этом никому, даже тогда, когда расспрашивали пристрастно: почти год спустя слугу допрашивал неожиданно нагрянувший в особняк отец, и Гилберт ничего ему не рассказал, хотя потом два дня сидел в кладовке на хлебе и воде и вышел оттуда, прикрывая длинными чёрными волосами тёмно-багровый синяк на скуле. «Не понимаю. До сих пор не понимаю, зачем ему было тогда молчать. Да, я его господин. Да, служить мне гораздо лучше, чем прозябать в нищете. Но снести побои, лишь бы не раскрывать отцу детские секреты?.. Он, правда, странный». Однако именно поэтому Оз доверял Гилберту — настолько, насколько умел. Насколько ему казалось безопасным. Это было своеобразное доверие, включающее в себя и откровенную деспотичность, и тонкие издёвки, и террор кошками, которых Гилберт отчего-то не переносил, — словом, всё то, что Оз никогда не позволял себе в отношении других людей, и, должно быть, Гилберт тоже считал своего господина странным; но тот не желал выяснять, так ли это. Оз Безариус привычно держал дистанцию, хотя не мог не признать, что возможность хоть изредка побыть самим собой значила для него очень много — как и то тепло, которое он временами ощущал в осторожных прикосновениях, странных взглядах, готовности помочь всегда и во всём… Но даже это не могло стать веским основанием для чрезмерной близости — то есть такой, которая хоть в малейшей степени угрожала бы его душевному равновесию. С тех пор, как Оз Безариус начал задерживаться у случайных любовников, Гилберт всегда встречал его на пороге, словно точно зная, когда господин вернётся… или дожидаясь его с вечера. Молча снимал с плеч Оза сюртук, пахнущий чужим мужским парфюмом, провожал до комнаты; отводя взгляд, помогал раздеться, добавлял в наполненную заранее ванну горячую воду, тёр спину… Безариус принимал всё как должное, лишь недоумевая иногда по поводу едва слышных вздохов и тех самых странных взглядов. «Нет, мне просто кажется. Всё так, как и должно быть. Гилберт — хороший слуга, он и не должен вести себя иначе». В этот раз Оз Безариус вернулся не так поздно, как всегда: время едва перевалило за полночь, когда он осторожно повернул ключ в замочной скважине. Войдя в холл, он привычно посмотрел вправо, туда, где всегда стоял ожидающий Гилберт и… не увидел его. Это было необычно и несколько выбивало из колеи, но Оз ограничился тем, что удивленно приподнял бровь и направился в свою комнату. Однако в комнате Гилберта тоже не было. А ещё не горел свет ночника возле кровати, не ждала наполненная ванна… Начиная раздражаться, и одновременно отчего-то встревожившись, Оз осмотрел свою комнату, потом развернулся и направился к соседней двери, за которой находилась комната Гилберта. «Может, прилёг и...» Но и там слуги не нашлось. Некоторое время Оз тихо бродил по спящему дому, заглядывая во все комнаты, где в дневное время бывал Гилберт, и чем дальше, тем больше понимая, что не представляет, где ещё его искать. «Да что же это… Куда можно было подеваться в не таком уж большом доме? Ну не заснул же он на кухне; быть такого не может, кухарка бы его выгнала. А раз так — где? Где он может быть, дурак эдакий?..» В конце концов Оз окончательно измотался этими неправильными поисками. Он хотел уже повернуть назад, когда по какому-то наитию решил открыть последнюю дверь, ведущую в небольшую оранжерею. Так он и поступил, и сразу же увидел того, кого так долго искал: поджав под себя одну ногу, Гилберт сидел на широком подоконнике и, прислонившись к стеклу лбом, смотрел на выглянувшую из-за облаков полную луну³. Внутри всё дёрнулось и перевернулось: гнев, облегчение, раздражение, какая-то странная радость смешались так, что Оз даже сказать ничего не смог — он просто вошёл в оранжерею, быстро пересёк тёмное помещение, ступая как раз по полоске лунного света, сдёрнул с подоконника испуганно обернувшегося Гилберта и молча потащил за собой. Он проволок слугу через два коридора, по старой каменной лестнице, ведущей на второй этаж, потом ещё через один коридор, резко втолкнул в свою комнату, вошел сам и закрыл дверь на ключ. Потом повернулся, тряхнул головой, отбрасывая с лица золотистую чёлку, вперил в стоящего перед ним Гилберта злой взгляд прищуренных зелёных глаз и прошипел: — А теперь объяснись. Почему тебя нет на месте? Почему ты шляешься непонятно где? С какой стати ты заставляешь меня искать тебя?! «Как ты посмел заставить меня волноваться?!» Последнюю мысль он не высказал вслух, но, вероятно, что-то в тоне его голоса дало Гилберту основание «читать между строк» — уж очень странное выражение приняло на мгновение его лицо, словно он не мог поверить тому, что услышал. Однако ничего не ответил, продолжая смотреть куда-то поверх плеча Оза — в сторону, так, чтобы не в глаза. Безариус гневно раздул ноздри и, шагнув ближе, взял слугу за подбородок, повернув его лицо к себе. Тот сразу же опустил ресницы. — Смотри на меня и отвечай на вопросы! — начиная злиться всерьёз, приказал Оз. — Я жду твоих оправданий. Гилберт упорно смотрел вниз. — Мой господин… у меня нет оправданий, — тихо произнес он. На слове «господин» его голос заметно дрогнул, но Оз был слишком разгневан для того, чтобы обращать внимание на такие мелочи. — Нет?! — он сильнее сжал пальцы на подбородке слуги. — Выходит, ты всего лишь самовольно устроил себе выходной?.. Отлично. Просто превосходно. Гилберт молчал, только побледнел так, что тёмные пушистые ресницы на фоне кожи стали выглядеть иссиня-чёрными. Оз подавил порыв отвесить упрямцу крепкую оплеуху. «Нет. Только не так, как отец. С другой стороны… его поведение, безусловно, требует наказания, и тогда…» — Не думал, что это когда-то потребуется в отношении тебя, но, видимо, ты ничем не отличаешься от других слуг, — медленно проговорил Безариус. Потом опустил руку, отступил назад и приказал снова потупившемуся Гилберту: — Раздевайся. Эффект, который он получил одним этим словом, доставил ему невыразимое наслаждение: Гилберт вскинул на него взгляд, полный неприкрытой паники, попятился и прошептал: — Ч-что? Но… зачем?! — Провинившихся слуг наказывают, — веско сказал Оз, подходя к тяжёлому старинному стулу и разворачивая его от стола. — Ты ведь знаешь об этом? Если кто-то отлынивает от выполнения своих обязанностей, его секут розгами или хлыстом — в зависимости от серьёзности проступка. Сейчас он не видел лица Гилберта, но рваный вздох, похожий на всхлип, задавленный в зародыше, дал понять, что, судя по всему, тот пребывает в ужасе. Уголок губ Безариуса дрогнул в довольной ухмылке. — Но, — добавил он после паузы, закатывая рукава белоснежной рубашки и опускаясь на мягкое сидение стула, — поскольку это твоя первая серьёзная провинность за долгие годы службы, я не отведу тебя к дворецкому, а накажу сам — не розгами и не хлыстом, а всего лишь своей рукой. — Г-господин, — дрожащими губами выговорил Гилберт, — п-пожалуйста… Оз опустил ресницы, прогоняя странное, неправильное чувство, вдруг больно сжавшее его сердце. — Ты предпочитаешь розги? Нет?.. Тогда снимай штаны, живо! Слуга поднял руки к поясу и принялся неловко расстёгивать пуговицы ширинки. Оз наблюдал за ним со смешанным ощущением злорадства и какого-то странного волнения. «Поделом ему. Будет знать, как… как…» Мысли спутались. Между тем Гилберт расстегнул тёмные форменные брюки, и сейчас стоял перед ним, снова вперив взгляд в пол и судорожно вцепившись в пояс. — Подойди, — голос прозвучал правильно, спокойно и ровно, но горло отчего-то пересохло, и Оз украдкой сглотнул. Гилберт сделал несколько шагов: медленно, словно против воли. Оз откинулся на спинку стула. — Ложись. Гилберт сильно закусил губу — резцы смяли плоть так, что она побелела, подошел ещё ближе и опустился животом на колени Оза. — Хорошо. Правой рукой Оз нарочито грубо сдернул со слуги брюки и белье, обнажая белую кожу поясницы и ягодиц, и на мгновение прикрыл глаза. «Бездна… А здесь есть на что посмотреть». Ему всегда казалось, что Гилберт чем-то похож на девчонку. Возможно, так и было ещё год-два назад. Но сейчас… сейчас тело слуги, по крайней мере, с этого ракурса, ничем не напоминало девичье. Подавив желание провести пальцами по тугим мускулам ягодиц, Оз коротко размахнулся и с силой опустил на них ладонь. Шлепок. — Ай! Вскрик Гилберта снова отозвался в сердце тупой болью, и Безариус тут же ударил снова, словно наказывая слугу и за эту боль тоже. Ладонь раз за разом опускалась на покрасневший зад слуги. Гилберт вздрагивал, тихо стонал и, кажется, всхлипывал, но не пытался противиться; только выговорил в какой-то момент: — Мой господин… простите… И Оз остановился. Больше не было злости. Удовлетворения тоже не было, словно он делал не то и не так. В растерянности он опустил левую ладонь на поясницу Гилберта, провел большим пальцем по светлой коже вдоль края рубашки, и вдруг ощутил, как слуга вздрогнул и слегка прогнулся под этим почти невесомым прикосновением. И всё вдруг встало на свои места. «Я хочу, чтобы он кричал. Но не от боли. И… кажется, он тоже совсем не против…» Оз Безариус не привык откладывать на потом то, что можно было сделать прямо сейчас; он задрал рубашку Гилберта повыше, наклонился и прикоснулся губами к ямкам над ягодицами — сначала к одной, потом ко второй… — Гос… господин! — глухо вскрикнул Гилберт, напрягаясь. Он не пытался вывернуться, но Оз все равно положил руку на избитые ягодицы, легко провел ладонью вверх-вниз, скользнул пальцами в приоткрытую ложбинку между ними… Слуга едва слышно застонал, подался вперёд, и Безариус бедром ощутил, что тот начал возбуждаться. — Ах, Ги-и-илберт, — насмешливо прошептал он, выцеловывая на спине наказуемого замысловатый узор, — так тебе нравится это? Тогда… мы продолжим, правда? Тот молчал, только тяжело дышал, и Оз, больше не сомневаясь и не ожидая более конкретного согласия, продолжил. Он еще ниже стянул с Гилберта брюки и бельё, одновременно поглаживая внутреннюю поверхность бёдер, потом повел ладонью вверх, удовлетворенно глядя, как Гилберт невольно раздвигает ноги, неосознанно показывая, как ему нравятся такие прикосновения. — Хорошо… очень хорошо, — одобрительно сказал Оз. — И знаешь — пожалуй, я немного погорячился с наказанием. Поэтому… небольшая компенсация будет как нельзя кстати, м? Пальцы коснулись тонкой кожи мошонки, и Гилберт несдержанно, резко выдохнул: — А-ах… Он позволял Озу всё — несмотря на то, что не было сомнений: так его не касался ещё никто. Эта уверенность возбуждала, очень: в брюках сразу стало тесно. — Ты такой чувствительный, да? — тонкие пальцы скользнули вдоль позвоночника слуги, и тот снова выгнулся, безмолвно подтверждая эти слова. — М-м-м, точно; тогда тебе, наверное, было очень больно, когда я тебя наказывал? А, Гилберт? Ответь. — Д-да… н-нет… — слуга вцепился в брюки на лодыжке Оза, чтобы хоть как-то держать себя в руках, но это очевидно не помогало. Безариус взволнованно втянул в себя воздух, ощущая терпкий запах чужого возбуждения. — Что? Я не понял, — он мягко надавил на звездочку ануса и выдохнул сквозь зубы, уловив, как Гилберт едва заметно подался навстречу его движению. — Скажи конкретнее. И честно. — Да, — едва выговорил тот. — Было… больно. — Ожидаемо. «Я ведь старался, чтобы так и было». Тогда что бы ты хотел за это? — и Оз Безариус, просунув руку между ног Гилберта, словно невзначай прикоснулся к его возбужденному члену. Гилберт застонал, вжимаясь в дразнящую ладонь. — М-мфх… г-господин… — Что такое? — прошептал Оз, наслаждаясь властью над Гилбертом: не такой как раньше, основанной только на принятых в обществе ролях, а той, первобытной, будоражащей кровь. — Я разрешил тебе, говори. — Я… я прошу вас… — Оз заметил, как запылал кончик уха слуги. — П-пожалуйста… не останавливайтесь. Оз Безариус был очень рад, что Гилберт не видит сейчас его лица. — Можешь поверить, — ответил он, касаясь губами алого пятна на ягодице Гилберта, — даже если бы ты просил об обратном, я бы вряд ли остановился. Окончательно раздеться Гилберту пришлось самому: Оз Безариус не мог не доставить себе удовольствия увидеть, как тот, не зная, куда деваться от смущения, покорно снимает остатки одежды. Сам Оз наблюдал за ним и нетерпеливо покусывал губы: желание было уже слишком велико, брюки немилосердно сдавливали возбужденный член, но хотелось до конца дать себе прочувствовать свою власть даже в этом — быть полностью одетым перед полностью же обнаженным Гилбертом. А тот стоял, обхватив себя за плечи, опустив глаза, и, кажется, с трудом сдерживал слезы… «Достаточно». Оз поднялся со стула и кивнул на кровать: — Ложись. Думаю, будет удобнее продолжать там. Гилберт моментально юркнул под одеяло, и до Оза донесся тихий вздох облегчения. Снова странно сдавило сердце, и Безариус недоуменно свёл брови. «Да что со мной такое, в конце концов?.. Он ведь просто слуга. Отчего же мне так муторно, когда ему плохо?..» Он постарался отбросить все лишние мысли, быстро сбросил одежду, подошел к кровати и потащил одеяло к себе. — Дай посмотрю на тебя ещё. Хочу видеть, какой ты, Гил. Оз не знал, почему назвал Гилберта Гилом; он никогда раньше не называл сокращёнными именами ни слугу, ни своих случайных партнеров, и это стало неожиданным для него самого. И, уж тем более, такого не ждал Гилберт: он чуть ли не впервые за всё это время посмотрел на Оза прямо, и тот вдруг задохнулся, поражённый. «Я… я никогда не замечал, что…» Гилберт смотрел на Оза, и в его золотистых глазах были и удивление, и радость, и… что-то ещё, то самое «странное» выражение, которое Оз, наверное, мог бы сейчас назвать, вот только делать этого не хотелось. — Да, мой господин, — прошептал Гилберт и раскрылся сам. Оз Безариус окинул его взглядом, отмечая, что слуга хорошо сложён: тонкая талия, узкие бедра, подтянутый живот, лёгкий рельеф мускулатуры ещё по-юношески худощавого тела… — Ты красивый, — невольно вырвалось у Оза прежде, чем он успел себя остановить. — Ты очень красивый, Гил. Гилберт ничего не ответил на это, только всё так же странно продолжал смотреть на Оза, и тот, чтобы не задумываться над смыслом этого взгляда, начал действовать. — Раздвинь ноги, — приказал он Гилберту. Тот тут же вспыхнул: прозвучало это и впрямь грубо и недвусмысленно, но беспрекословно исполнил требуемое. — Хорошо, — кивнул Оз и полез на кровать. Устроившись между ног Гилберта, он ещё немного посмотрел на него и с такого ракурса, потом бросил на постель круглую баночку со смазкой и, наклонившись, слегка прикусил светло-коричневый сосок. Слуга вздрогнул. — Тебе нравится? — Оз поднял на Гилберта изучающий взгляд. Тот сглотнул. — Я… не знаю. — Ты привыкнешь, — уверенно сказал Оз, снова возвращаясь к жёсткой ласке. Второй сосок он обхватил пальцами и принялся пощипывать и покручивать — слегка, не сильно, и через некоторое время Гилберт взволнованно вздохнул и потянулся обнять Оза, но тот тут же перехватил его руку. — Нет. Даже не думай. Объятия казались чем-то чересчур сближающим, чтобы их можно было себе позволить даже в такие интимные моменты. Гилберт застыл, явно не зная, куда деть руки, и Оз толкнул их назад, на подушку: — Держись за кровать. И не смей опускать руки, понятно? Представь, что я привязал их… или… может, мне и правда тебя привязать? — Не надо! — Гилберт поспешно вцепился в замысловато изогнутые прутья кованой спинки кровати. — Я… не буду больше… Оз усмехнулся и снова принялся дразнить соски слуги. Одновременно он прижался членом к возбужденному члену Гилберта, и тут же услышал, как скрипнула кровать, когда тот с силой потянул спинку на себя. — М-м-м… Гил к тому же такой темпераментный, — с удовольствием отметил Оз, начиная двигать бёдрами. Гилберт со свистом втянул в себя воздух и зажмурился. Его скулы покрылись лёгким румянцем, губы приоткрылись... Это было хорошо. Это было красиво, и казалось совершенно правильным, но одновременно этого было так мало… и Оз, скользнув вниз, сжал ладонью налитый кровью член, медленно провёл ею сверху вниз, полностью обнажая влажную головку, и обхватил её губами. Гилберт громко ахнул. Спинка кровати дрогнула, кровать снова скрипнула. — Г-господин… что вы… что вы делаете?! — едва выговорил он, силясь приподняться. Оз мысленно ухмыльнулся и принялся медленно насаживаться ртом на его член. Бёдра Гилберта подались вверх, он откровенно застонал, а потом и вскрикнул, когда головка вошла в сжимающееся горло. — Господ-дин! А-а-а… Бездна-а… Слышать эти стоны и вскрики оказалось неожиданно приятным — настолько, что собственное возбуждение стало почти нестерпимым, но Оз, сдерживая дрожь нетерпения, принялся неспешно двигаться вверх-вниз, то и дело прижимая головку языком к нёбу, пока не понял, что ещё немного — и всё закончится гораздо раньше, чем ему хотелось бы. Тогда он выпустил член изо рта, провёл по нему напоследок ладонью и приказал: — Согни ноги. Дрожащий, возбуждённый до крайности Гилберт некоторое время просто лежал, пытаясь отдышаться, а потом поступил так, как ему велели. Оз потянулся к баночке со смазкой. — Будет неприятно, — честно предупредил он. — Сначала. Но потом… Тебе понравится, я уверен. — Х-хорошо, — Гилберт доверчиво прикрыл глаза. Оз окунул пальцы в смазку и приступил к подготовке. Гилберт молчал всё время, пока Оз неспешно растягивал его. Было видно, что он не в восторге от того, что с ним делают, но не сказал ни слова против, и Безариус продолжал размеренно двигать пальцами, наблюдая за выражением его лица: как он слегка приподнимает брови, как едва заметно морщится, как то и дело закусывает губу, стараясь сдержать то ли стон, то ли страдальческую гримасу… «Какое у него… выразительное лицо». Оз вглядывался в него, словно компенсируя то время, когда почти не обращал на Гилберта внимания; всматривался в черты, в разрез глаз, в форму бровей и очерк губ, и чем дальше, тем больше ощущал себя именинником, ставшим обладателем ценного, но совершенно нежданного подарка. «Такой красивый любовник… и всегда под рукой. Послушный, чистый… Это просто потрясающе», — так думал Оз, самому себе не желая признаваться, что испытываемое им ощущение праздника имеет мало отношения ко всему перечисленному. Однако это пришлось признать чуть позже, когда он, подхватив Гила под колени локтями, начал осторожно, без обычной напористости, входить в растянутое, но все равно узкое — Бездна, такое узкое! — отверстие. Гилберт сдавленно вскрикнул, напрягся, зажимая член Оза в себе, и с трудом выговорил: — Господин… поцелуйте меня. П-пожалуйста… Оз Безариус хотел было ответить, что крайне редко целует своих любовников; но вместо этого наклонился и до странности целомудренно, учитывая то, чем они сейчас занимались, прикоснулся к его губам. Этот поцелуй не был первым для Оза Безариуса. Но, безусловно, он был единственным по-настоящему желанным. Гилберт неуверенно приоткрыл губы, однако Оз не стал тут же углублять поцелуй. Он ласкал тонкую кожу, слегка посасывая, прикасаясь кончиком языка, с восторгом и некоторой опаской ощущая, как замирает и сладко щемит сердце. «И вот это... нежность?.. Да. Это нежность». А потом… Потом Гил расслабился, и Оз начал двигаться в нём, пьянея от сдавленных стонов и скрипа кровати, от затуманенного страстью взгляда золотистых глаз; от того, что Гилберт в конце концов не выдержал и выпустил кованую спинку, тут же сомкнув руки на его плечах, вцепившись в них так отчаянно, словно… словно он, Оз, был ему по-настоящему нужен. Всё это — вместе и по отдельности — в конце концов слилось в ощущение безумного удовольствия и непривычной, но очень волнующей близости, и Оз Безариус в последний раз толкнулся в выгибающееся под ним в оргазме тело, содрогаясь от почти невыносимого наслаждения. Он рухнул на грудь Гилберта, дрожа и задыхаясь, ощущая ответную дрожь, уже ни о чем не думая и ничего не осознавая — просто впитывая и его тепло, и лёгкие прикосновения губ к виску, и тихий шёпот, едва различимый, такой, что слов не разобрать… — Гил… Он уткнулся носом в острую ключицу, вдыхая терпкий запах его кожи, и затих. Через некоторое время Оз Безариус пришёл в себя настолько, что осторожно разнял руки Гилберта и скатился с него на постель. Гилберт вздрогнул и бросил на Оза виноватый взгляд. — Мой господин… простите, я не смог… я не мог больше держаться. Я… никогда больше… — Тш-ш, — Оз несильно толкнул Гилберта в плечо. — Я не сержусь. И… нет ничего страшного в том, что ты сделал. «Оказывается — нет…» Гилберт с облегчением выдохнул и расслабился. — Спасибо, мой господин. Это обычное обращение неожиданно резануло слух. Оз нахмурился, не понимая, отчего так. Гилберт понял это по-своему и встревожено дёрнулся, порываясь подняться. — Я сейчас всё уберу и сразу уйду. Вам надо отдохнуть… Оз перехватил его за руку и потянул обратно. Сейчас он снова собирался сделать то, чего никогда не позволял себе раньше, но, учитывая сегодняшний опыт, полагал, что не пожалеет об этом. — Ляг на место. Ты никуда не пойдёшь. Брови Гилберта недоуменно приподнялись. — Но… как же… — Никак. Ты будешь спать со мной. И… — Оз Безариус на мгновение задержал дыхание, — не называй меня больше господином. По крайней мере тогда, когда мы будем наедине, — быстро добавил он, увидев, как расширились глаза Гила. — А… как же мне вас называть? — в полной растерянности спросил тот. Безариус тяжело вздохнул, досадуя на такую недогадливость. — Оз, конечно. Как ещё ты можешь называть меня, вот интересно. Гилберт потерял дар речи. Он очевидно не мог ничего сказать в ответ, просто смотрел на Оза — так, что у того вдруг стало тепло в груди и захотелось рассмеяться от беспричинной радости. Однако смеяться Оз не стал — просто улыбнулся и улёгся на подушку. — У тебя половина ночи впереди, чтобы привыкнуть к этой мысли. А я буду спать. С этими словами он закрыл глаза и, немного поколебавшись, положил руку на грудь Гила — разумный компромисс, если ты не привык к объятиям, но вдруг почувствовал, что хочешь близости. Чуть позже его ладони несмело коснулись тёплые пальцы. — Я привыкну… Оз. Уже почти привык. Оз расслабленно усмехнулся и, сжав в своей руке руку Гила, окончательно погрузился в сон. Он знал, что рискует, доверяясь, впуская в свою жизнь кого-то, кто однажды может причинить боль, но отчего-то не сомневался, что сейчас игра стоила свеч, и не жалел ни о чём. ___________________________________________________________________________________ ¹Renome (фр.) — репутация, представление других людей о ком-либо. ²Noblesse oblige (фр.) — фразеологизм, буквально означающий «благородное (дворянское) происхождение обязывает». ³Если кто-то недоумевает, о чем думал в это время Гилберт: http://pleer.com/tracks/4420861uzk2