Whatsoever I Desire is Mine

Они сидят рядом на нагретом капоте родстера, ошалевшие от солнца, разморенные им, и две недопитые бутылки выдохшегося пива стоят, поблескивая глянцевыми боками, на асфальте у их ног. Им лень говорить и думать; Роман не может сосредоточить внимание ни на чем – яркий свет ослепляет его, и от жары клонит в сон. — Чем займемся? — спрашивает Питер; он говорит негромко, словно бережет силы, и щурится, глядя наверх. Небо — пронзительно-голубое, точно смазанное золотистым маслом, и сияет раскаленно и горячо. Питер улыбается – или, может, просто кривит губы; в ямочке над верхней подрагивает капелька пота. — Кто-то должен нахрен выключить солнце, — невпопад, вяло отзывается Роман и проводит пятерней по приглаженным волосам, отводя от лица слипшиеся прядки. Потом поворачивает голову и смотрит, как Питер перекатывает в ладони невесть откуда взявшиеся стеклянные шарики и подбрасывает их — невысоко, на пробу. — Опять твои фокусы? Питер бросает на него короткий лукавый взгляд и делает неуловимое движение, от которого шарики в прямом смысле исчезают, словно их и не было, а пустая ладонь раскрыта навстречу солнцу: — Цыганская магия. — Скорее уж, привычка воровать чужие кошельки, а? Я слышал, вы, цыгане, в этом мастера. Тащите все, что плохо лежит — деньги, детей, лошадей. Все, что под руку подвернется... — Заткнись, — огрызается Питер, и по тому, как напряженно поджимаются его губы, Роман понимает, что попал в цель. Язвительно расплывается в усмешке, тонкой и намекающей: — О, так эти ловкие пальчики часто шарят по чужим карманам? — Еще одно слово, и я иду домой, — Питер действительно не шутит, а Роману не хочется проводить этот омерзительно жаркий, влажно липнущий к телу летний вечер в одиночестве. — Без обид, цыганчик, — говорит он, примирительно поднимая ладони в воздух, будто признавая себя сдавшимся. — Может, съездим в магазин? Они с трудом преодолевают навалившуюся лень, чересчур сильную для того, чтобы вот так просто встать и пойти, и отклеиваются от капота. Это лето слишком безумно для того, чтобы портить его ссорами — а до осени еще целая вечность. *** В супермаркете Роман хаотично бродит среди стеллажей, рыщет в поисках чего-то, и Питер бросает на него тревожные взгляды — взбалмошному Годфри может что угодно прийти в голову. — Я хочу яблоко, — вдруг говорит Роман громко и четко, указывая на прилавок с фруктами. Ярко-красные, будто облитые темной карамелью яблоки выложены горкой и даже в белесом электрическом свете выглядят очень аппетитно. Даже Питер, посмотрев на них, облизывает пересохшие губы – жажда становится сильнее от одного только взгляда, сочный пряный вкус словно льнет к языку. — Так купи себе, — он проходит мимо прилавка, направляясь к холодильнику с пивом, но на плечо ему ложится чужая ладонь, а спустя секунду Роман оказывается позади него и, слегка склонив голову, шепчет ему на ухо раздельно и очень четко: — Ты не понял, Питер. Я хочу это яблоко прямо сейчас. Оборотень медленно делает шаг вперед, высвобождаясь из плена, все еще чувствуя, как прохладное дыхание щекочет его щеку, и разворачивается к Роману: — Я сказал... Роман не дослушивает его, уголки его рта подрагивают напряженно, он весь подбирается, ссутуливается слегка и немигающим взглядом впивается в Питера, так ожесточенно, словно вот-вот использует свою жутковатую магию. Зрачки уже наливаются дьявольской бездонной чернотой, расширяются, захватывая светлые радужки... Но Роман одергивает себя вовремя. Усилием воли заставляет лицо расслабиться и выдавливает кривую виноватую усмешку: — Наверное, я неправильно выразился. Недостаточно... прямолинейно. — Ты хочешь, чтобы я своровал для тебя яблоко, да? И что ты можешь сделать для меня взамен? — Питер не собирается поддаваться и спрашивает просто из интереса, с ухмылкой в духе «ты все равно не заставишь меня это сделать», но все-таки что-то в этой просьбе заставляет его сердце сладостно сжиматься. Роман Годфри может купить весь чертов город, но все, что ему нужно, — одно-единственное чертово яблоко из рук Питера. Загвоздка только в его уверенности, что он получит желаемое с той же легкостью, с которой ему в жизни достается все. Что ж, каждому однажды предстоит столкнуться лицом к лицу с разочарованием. И Питер, всегда бравший желаемое хитростью или лаской, будет первым, кто скажет избалованному мальчишке «нет». — На что ты готов ради яблока? — Питер ухмыляется, показывая тем самым, что говорит несерьезно, но с лету, словно птица о стекло, разбивается о наигранно непроницаемое выражение лица Романа. На фоне пестрых овощных прилавков он, одетый в черное, выглядит вырезанным из другого кадра и наложенным поверх. Питер смаргивает, но тревожное ощущение не проходит; возможно, это жара так странно действует на него? — Посмотрим, — Роман с напускным равнодушием пожимает плечами, и в одном этом слове заключено слишком много смысла, оно – как прямое обещание, как завернутое в яркую обертку неизведанное лакомство. На него дается всего одна попытка — и это повод для того, чтобы возникло крохотное, едва уловимое сомнение, и... Питер отворачивается. Он не поддастся, если не будет знать точную цену этого: риск, одурманивший его, проникший тонкими вкрадчивыми щупальцами в его жизнь вместе с появлением Романа, и без того уже отравил Питера. Незачем дразнить Всевышнего ради чьего-то пустого желания. Они не разговаривают до самой кассы. Пробивают две бутылки пива — платит Роман, потому что сегодня его очередь, – и выходят в ослепительный летний жар, только-только начинающий подергиваться шлейфом прерывистого ветерка. Солнце цвета шафрана с головы до ног обливает их своим светом, вязким, медовым, и даже воздух кажется густым, как абрикосовый джем. *** — До завтра, цыганчик, — Роман захлопывает дверцу машины, встает, лениво потягиваясь, и с прищуром смотрит Питеру вслед. Но тот почему-то не спешит спускаться вниз, к трейлеру – он замирает, похлопывая себя по бокам через кожаную куртку, и по изумленному выражению его лица Роман не может ничего толком прочесть. Потом Питер что-то кидает ему – ярко-алый предмет описывает плавную дугу в воздухе и падает в подставленные ладони Романа, еще дрожа от полета, пульсируя, как вырванное из груди сердце. — Понятия не имею, как оно оказалось у меня в кармане. — Что?.. – Роман удивленно поднимает брови, ощупывает греховно красное яблоко – горячее, вобравшее тепло чужого тела, – как будто не может поверить в его реальность. Слышит удаляющиеся шаги Питера и вскидывает голову; запретный плод пылает в его руках залогом свершения сделки. Роман подносит его к лицу, вонзает острые зубы в хрусткую золотисто-белую плоть, прозрачную, как медовый воск, и по розовым губам стекает липкий сок. Это самое вкусное яблоко из всех, которые ему доводилось пробовать, и то, что оно добыто преступлением, только добавляет ему сладкой, восхитительной терпкости, остающейся на языке и окутывающей горло. Роман смотрит в спину Питера неотрывно, словно прицеливаясь, и в этот момент особенно остро ощущает ту близость, что возникла между ними. Единение на уровне подсознания, когда желание одного воплотилось в действии другого. — И что ты украдешь следующим? — Роман усмехается беззаботно, кусает – почти целует – яблоко, снежное, сахарное, мягкое под жесткой багровой кожурой, и смутные предчувствия подкрадываются к нему, льнут к ногам, как бродячие псы, а он прогоняет их прочь. Он привык получать то, что хочет. Ему приносят все на фарфоровом блюдце с голубой каемочкой, предлагают угодливо, преподносят в дар – или просто бросают небрежно, как сейчас. Но процесс не важен; важна лишь достигнутая цель. Питеру же никогда ничего не достается просто так, и он научился быть ловким и терпеливым. Но если яблоко – безобидная мелочь, маленький фетиш на остаток вечера, то однажды цыганская кровь позовет Питера, он решится на иную, опасную кражу – и похитит грешное сердце Романа. А тот поймет – невольно, внезапно, сквозь боль и слезы – что сам позволил это сделать. Ведь цыган всегда возьмет то, что ему обещано. То, что ему желанно. «Whatsoever I Desire is Mine»- (англ.) - «Все, что я пожелаю, уже мое» — фраза из сказки братьев Гримм «Искусный вор».