Жемчужина

В тот момент, когда Аэйша начинает говорить, Ллирт выдыхает: наконец-то. Слова представляются вроде капель дождя – холодного и немилосердного, но лучше за шиворотом, чем мрачная серость неба. Ллирт ждал решения. Мегаль не мог не подсказать учителю Аэйше ответов; в конце концов, библиотека Мегаль - последняя надежда. Всего народа ийор. Вымирающего народа ийор. «Мы должны выжить», проговаривает Аэйша. Железная Императрица, да проклянут ее Шесть Богов, выдумала самую страшную кару – забвение, но ийор сильнее. Мы сильнее, повторяет Аэйша; его длиннопалые руки с узкими запястьями перебирают бусины драгоценных камней – талисманов. Ллирт считает. Топаз. Рубин. Изумруд. Сапфир. Опал. Жемчуг. Жемчужина темно-розовая, на два оттенка темнее бледных ладоней учителя. Ллирт ставит на заваленный старыми фолиантами cтол поднос с едой и разбавленным вином в медном кубке, едва не чихает от поднявшейся клубами пыли. Он пришел, чтобы уговорить учителя хоть немного поесть. За недели в Мегале и без того миниатюрный Аэйша превратился в засушенные мощи самого себя; это пугает Ллирта – как и «план»… - Безумие, - ворчит Ллирт, прикусывает губу изнутри до соленой капли. Лучше молчать. Взгляд Аэйши зеленее изумруда Шестерых, к тому же укоризненный. Ллирт чувствует себя ребенком, не без основания. Аэйша годится ему в отцы. Не очень вежливо перебивать – «безумие», но Аэйша не только учитель; они близки, и Ллирт считает себя вправе пробурчать еще раз: - Сущее безумие. Аэйша гладит раскрытый том, словно мягкую кожу ученика, гибкие пальцы пересохли от древнего праха; он склоняется к книге, прядь седых волос падает на лоб. - У нас нет выбора. Ллирт мог бы догадаться. Собственно, он догадался. Он предсказал каждое слово, словно блики на талисмане Шести. Жемчужина матова и напоминает паузу. Улыбку… или предсмертную гримасу. Взгляд Ллирта скользит по строчкам книги. …Железная Императрица огнем и мечом прошла по Ийору, но слишком долго бунтовали и сопротивлялись гордые дети Шестерых. Всю мощь многозубых машин спустила на Ийор – сороконожек с зубами в руку величиной, огромные грузные шары, «кузнечиков», что подпрыгивали до небес, перерезали жвалами пополам и разбрызгивали ядовитый сок, от которого кожа вспухала и лопалась гнойниками. Ийор не покорился. Тогда прокляла Железная Императрица всех женщин ийор. От новорожденной до глубокой старухи: открылись раны там, где только у женщины могут открыться, и точно лунной кровью вывернуло утробу. Бесплодны стали женщины ийор – все, до единой. Ллирт выхватывает отдельные буквы книги. Он знает эту историю; помнит – его мать и сестра корчились от боли. Мать умерла, а сестра выжила, потому что смогла выгрызть сгнившую заживо и вывалившуюся из межножья матку. Три четверти женщин умерло тогда, остальные превратились в сухие ветви, на которых никогда не вырасти плодам. Таково проклятье Железной Императрицы – больше не трогала она города ийор, книги и память их, зачем? Вымрут сами. - Но она забыла, что у нас сила Шестерых, - говорит Аэйша, приглаживая свои растрепанные волосы – серебристые, словно подернутые паутиной. Камни вспыхивают положенным цветом. Жемчужина по-прежнему тускла. – Есть обряды, позволяющие снять проклятие. И Ллирт только кивает, фокусируя взгляд то на жемчужине, то на книге, то на массивных буро-коричневых стеллажах книг – они все равно сливаются в мешанину. - Продолжить род должен мужчина, - голос Аэйши спокоен и напевен. Хрипловатый и ласковый до мурашек по коже. Ллирта тянет подсесть и приластиться, словно балованному коту. - Я готов, учитель. Аэйша улыбается. - Нет. Не ты. Нельзя рисковать молодыми. Ллирт вскидывается, обиженный и ошарашенный. Аэйша притягивает к себе, чтобы устроить голову на коленях и погладить длинные светлые волосы. - Это не обсуждается, ученик. Носителем буду я. Ллирт не отговаривает. Аэйша упрям, как все вьючные ослы, нет, как машины Императрицы – те, что прут напролом, ломая леса и кроша камни; внешняя слабость компенсируется внутренней силой, наверное, это справедливо. Ллирт облизывает губы, чтобы повторить: да, учитель. Аэйша настороженно поводит плечом, вздергивает стального оттенка бровь: - Ты даже не станешь спорить? Ллирт хохочет. Они знают друг друга пару десятков лет. Ллирт даже помнит как ему, пятилетнему, двадцатилетний Аэйша казался ужасно высоким и могучим; а теперь учитель едва достает до плеча, и вдвое уже в плечах. Когда-то Аэйша охранял его от остатков армий Императрицы, от машин и закованных в сталь рабов, обучал древнему знанию Шестерых и не позволял потерять надежду. Теперь – наоборот, верно? - Не стану. Я наконец-то буду защищать тебя, - подмигивает Ллирт. – Ты сам рассказывал, что отец должен заботиться о… беременной… Он чувствует жар и краску на щеках. Беременные – это женщины. Говорить так об учителе – наверняка, кощунство. Шестеро, простите… - Отлично. Аэйша соскакивает с кресла легко, словно не старик вовсе… «Старик?» - Ллирт одергивает себя. – «Нет, он просто… мужчина средних лет. И у него… у нас все получится. Учитель не стал бы делать то, в чем не уверен». Другой вариант: не стал бы рисковать им, Ллиртом. Со спины Аэйша чем-то и впрямь напоминает женщину. У него тонкая талия – запросто можно обнять четырьмя пальцами, большими и указательными, даже запасное пространство останется. Бедра, прикрытые долгополой робой аколита, широкие относительно талии. Он двигается с грацией маленького существа – полевки, например. Ллирт понимает, что любуется им, и шумно выдыхает на спокойное замечание: - Ну что, будущий отец? – Аэйша дразнит его, отчего Ллирту жарко – до капельки пота на лбу. Библиотека Мегаль – душное место. А еще он слишком переволновался, вот именно… - Для ритуала все готово. Не стоит тянуть. - Когда? – глупым, каким-то куриным голосом спрашивает Ллирт. - Сегодня ночью. Ллирт солгал бы, скажи кому: впервые видит обнаженного Аэйшу. И «ритуал» они проводят тоже не первый раз, еще подростком заглядывался он на учителя, а еще спустя несколько лет решился поцеловать его – взъерошенного, ошарашенного. С другой стороны, почему Аэйша должен был возражать? Ийор бесплодны, ийор умирают – так какая разница, куда тратить семя? Ритуал отличается только выпитым варевом, бликами драгоценных камней. Ллирт замечает: не хватает жемчужины. Он подозревает, что Аэйша растворил ее в своем напитке и выпил, но спрашивать рецепт – нарватьcя на неодобрительно поджатые губы. Вообще-то у Аэйши губы совсем не тонкие и не сухие, как полагалось бы книжнику-ученому, розовые и слегка «размазанные», будто целовали тысячу раз. Но сжимать в ниточку умеет. Не только осуждая. Сейчас, с разведенными ногами, с запрокинутой головой и прикрытыми веками, он тоже сдерживает стоны, вскрики – это своего рода жертва, может быть, траур по всем нерожденным ийор, кого уничтожила Железная Императрица. Ллирт слышал: однажды у Аэйши была невеста. Она не пережила проклятия. Все просто. Он не думает о прошлом сейчас. Ллирт не думает. Аэйша… он надеется, что тоже. Ллирт выше и крупнее. Он привык быть осторожным со своим миниатюрным учителем, запуская пальцы между тесно сжатых мышц, прикусывает теплую мочку уха, шепчет – «у нас все получится». И злится на себя: нужно бы сказать «ты красивый», «ты лучше всех»… или нет? Аэйше важна судьба народа, а не собственная хрустально-хрупкая красота. Бледно-розовые соски становятся яркими, словно поспевают ягоды, после того как Ллирт вылизывает и прикусывает их. Он разрабатывает пальцами вход, с неудовольствием думая о последней неделе в библиотеке Мегаль – конечно же, Аэйша, составляя окончательный рецепт своего ритуала, не подпускал к себе. Не до того было. Но сейчас он расслаблен, покорен, а торчащий член – небольшой, аккуратный член, - доказательство, что учителя интересует не только возрождение расы. «Он будет носителем». «Беременным». У Ллирта едва не пропадает эрекция от этой мысли. Он трясет головой, отчего волосы елозят по раскрасневшейся от возбуждения коже. Потом все-таки входит, и ни о чем больше не думает. До рассвета они успеют повторить еще пару раз. Ллирт молод и полон энергии, что касается Аэйши – он полон… чувства ответственности, вероятно. В любом случае, это не самая неприятная часть ритуала. В Ийорингорре на каждом шагу слуги и рабы Железной Императрицы. От стражи никуда не деться, тебя могут схватить за шиворот, плюнуть в лицо – в лучшем случае. Могут и избить, если рожа не понравится, но не убивают. Это ее приказ: не убивать ийор, часть проклятия. Пускай каждый проживет до глубокой старости, пускай последние видят как молодые превращаются в стариков, как постепенно пожирает целую расу вечно голодная могила. Аэйшу узнаЮт все. В юности он открыто противостоял Императрице; по скупым рассказам учителя Ллирт знает: Аэйша добрался до Стального Замка и вызвал ее на поединок, - «я уже был аколитом Шестерых и знал некоторые заклинания», - обычно добавляет здесь Аэйша, улыбаясь своей слегка смущенной улыбкой. Его вышвырнули взашей, как блохастую дворнягу. До сих пор Аэйша уверен, что Императрица испугалась его; а Ллирт благодарен Шестерым: позор можно пережить, а смерть – нет. Итак, их не трогают. Аколита Шестерых и остиария приветствуют с поклоном во всяком доме – Императрица не сумела, да и не стала уничтожать веру. Какой смысл, если последний верующий умрет все равно – через сто лет останутся лишь легенды. Императрица может ждать долго. У нее вместо сердца шестеренки, вместо крови – липкое машинное масло, годы только добавляют блеска на грудные пластины. Ллирт нервничает: вдруг соглядатаи и стража (от ийор и других живых их отличает блеск металлических сочленений, матовая кожа – прорезиненная, искусственная) заметят… перемены в Аэйше. Слишком рано. Они живут сначала у торговца по имени Борук, потом у полукровки-ювелира Каоро. Последний рад бы избавиться: помесь с кровью «верных» дает ему надежду на продолжение рода, но и прогонять аколита с остиарием не решается. Аэйша любит дергать опасность за усы. Или за провода-коннекторы, так точнее. В доме Каоро трое соглядатаев Императрицы, наполовину переделанных в машины. Ллирта все подмывает спросить: а вы-то на что рассчитываете? На личное бессмертие? А причиндалы вам вырезали? Он сдерживается, потому что ритуал проведен, Аэйша нехарактерно молчалив и периодически прикасается к своему пока абсолютно плоскому животу. У мужчины нет органов, где мог бы развиваться ребенок, знает Ллирт. Он спросил Аэйшу: тогда как? Тот поцеловал ученика в висок и прошептал: доверься Шестерым. «Пятерым», едва не исправил Ллирт: жемчужины по-прежнему не хватает в талисмане. Ллирт предлагает вернуться в храм – всего-то двадцать дней пути до города Яэто в устье одноименной реки; некогда место паломничества и богатых даров, ныне пустынно. Аэйша возражает: там будут ловить в первую очередь. «Ловить?» «Она догадается. Она не глупа». На самом деле, перемены уже есть. Прошло всего несколько недель от «ритуала», и они еще пользуются не слишком радостным гостеприимством Каоро, когда приходят первые «признаки». Они похожи на болезнь. Ллирт, никогда не видевший даже беременной женщины, пугается до паники и седых прядей в собственных волосах. Которое утро Аэйша отказывается от завтрака, через силу заставляет себя пить травяной настой и жевать пресные лепешки. Цвет лица у него при этом как трава для настоя. Слуги Каоро с уважением кланяются аколиту, а тот смотрит в одну точку, невидяще, словно ослеп в одночасье. Ллирт как-то спросил: что с тобой? Аэйша улыбнулся: это всего лишь тошнота. Как будто выпил тухлое яйцо. Ллирт поморщился тогда от одного сравнения. Он хватает полупрозрачные ломти ягнятины в меду, пригоршни орехов и гроздья фруктов, прячет по карманам. Яйца – свежие, не тухлые, - забирает тоже. Он уже запомнил: позже учитель попросит еды. Тошнота сменяется голодом, словно день – ночью. «Это нормально», успокаивает Аэйша ученика. Он пользуется тишиной маленького сада за домом ювелира. «Когда мне было десять, мать ходила с моим младшим братом. Она вела себя точно так же, как я сейчас». Он смеется, а потом морщится и сползает вдоль мраморного изваяния на увитую плющом скамейку. Он часто и тяжело дышит, ловит ртом влажный душноватый воздух, и просит Ллирта принести ледяной воды. Чем дальше, тем старательнее Аэйша делает вид: все в порядке, а Ллирт прикусывает губу, «не замечая» уродующих голени отеков, сбивающегося дыхания и других… симптомов. Это не болезнь, убеждает Ллирта учитель; он сидит на скамейке, расстегнув три верхних крючка своей робы, меняющей цвет – в шесть цветов, и Ллирт снова думает о жемчужине. Стоит ли закрасить розовые нити тоже? Жемчужина – символ плодовитости и невинности одновременно. Аэйша стал аколитом после того, как потерял надежду на нормальную жизнь. Нет, не так. Потерял надежду. Точка. Двадцать пять лет он ждал… чего? Дурноты и синяков под глазами, распухших ног и странных пищевых пристрастий, вроде осоки, сырых бобов или цветка любимого кактуса Каоро? Аэйша едва удержался, чтобы не сорвать крупный мясистый цветок; Ллирту рассказывал, смеясь, но и смущаясь тоже. «Это того стоило?» Да, слышит в ответ Ллирт. Аэйша обещает: он поймет. Позже, но поймет. «Ты будешь хорошим отцом». Но Ллирт едва ли помнит, что означает слово. Украдкой Ллирт сбегает в библиотеку Мегаль: не станешь ведь посреди улицы ловить прохожих за рукава и спрашивать – «что такое беременность? Как она проходит?» В библиотеке на остиария никто не обращает внимание, он перетряхивает пыль свитков, стараясь не оглядываться по-крысиному воровато. Остиарий в Мегале – норма. Испуганный остиарий – может вызвать ненужные вопросы. Следовало поинтересоваться прежде, когда сам Аэйша выяснял подробности своего… ритуала, но тогда Ллирт слонялся по восемнадцати этажам Мегаля, пытался поймать мышь в подвале, скучал и таскал печенье у расположившейся через улицу старухи-торговки. А теперь шуршит страницами, таращится на изображения женщин со вздутыми животами – представить себе Аэйшу таким не получается. Книга схлопывается с громким неодобрительным «пуфф» и облачком желто-серой пыли. Когда спускается к выходу, замечает Аэйшу – тот стоит, прислонившись к пальме – нет, тяжело облокотившись на пальму, словно весу в маленьком теле в тысячу раз больше, чем кажется. Еще он сутулится. Это наблюдение – вроде пощечины. Аэйша держался гордо, как полагается аколиту, как полагается ийору-вестнику Шестерых. Он совсем старик, думает Ллирт, вспоминая черно-белых раздутобрюхих женщин из книг, картинки накладываются друг на друга, путаются; он бежит к учителю, перескакивая через заскорузлые искрошенные плиты. - Прости. Я не должен был тебя оставлять одного, - шепчет Ллирт. - Ничего. Аэйша высвобождается из объятий и попытки Ллирта вести его под руку. - Я пришел сказать: нам пора уходить. - Что? - Не в храм, но из города. Подальше от людей. Подальше от… Вместо ответа указывает кивком на двоих стражников с железными суставами и вросшими в запястья кинжалами. В тот же вечер аколит и остиарий благословляют ювелира, прощаются и тоже благословляют торговца Борука, библиотеку Мегаль и даже торговку печеньем; а уходят заполночь, провожаемые тусклым взглядами стальных стражей, похожими на отражение луны в помойной канаве. Ллирт смущен: он никогда не жил вне городов, храм не в счет. Последние несколько лет и вовсе провел в столице, жарком Ийорингорре, пока Аэйша примерялся к Мегалю и ритуалу. Плюс наслушался рассказов, мол, прежде была столица пестрой и радостной и многоцветной, смеялись и пели жители ее, а теперь подобна надушенной старухе, звенящей монисто промеж вялых грудей. Старость – это смерть, шепчут стражи Железной Императрицы. Металл не стареет. У ийор есть выбор… По крайней мере, в лесу нет тех, с блестящими суставами. Лес вообще очень живой, полный птиц и белок, мелких змей (Аэйша давным-давно учил Ллирта отличать ядовитых от неядовитых, при храме водились те и другие), ручьев с рыбой, пчел и пчелиных ульев, сплетенной в единый рисунок зелени, цветов. Аэйша умеет делать удочки из гибкого прута, крючок – из какого-то жужжащего насекомого. «Я теоретик», - виновато добавляет он, когда большая часть рыбы ускользает обратно в мелкую речку. - Куда мы идем? – все-таки спрашивает Ллирт. Ему удается выудить жирную форель, которую с гордостью демонстрирует учителю. - Ищем тихое место, - и взгляд Аэйши становится чужим, нездешним, словно зеленые глаза покрыты серебристой паутиной. Он трогает живот, который в последние дни чуть выступил вперед, хотя остальная фигура еще тоньше, чем прежде. - Аэйша, ты же аколит. Ты мог бы… - Воспользоваться силой? Нет. Императрица чует нас, как кошка – мышь, и не стоит дразнить ее теперь… когда нас трое. Очередное прикосновение пониже груди. Приталенная роба скоро станет тесной. Ллирт ловит ртом воздух и осмысливает: трое. Ребенок. Ритуал. О боги, о Шестеро, о жемчужина… Еще он чувствует нечто темное и глухое; в тот вечер они устраиваются в дупле поваленного дерева и жарят форель на углях. Ллирт рвет зубами нежную плоть ни в чем не повинной рыбы. Третий. Дитя Аэйши – а как же он, Ллирт? Он всегда считал себя сыном; остиарий – духовный сын аколита, все правильно. Учитель и ученик. Секс необязателен, но Шестеро скорее одобряют плотскую печать – свидетельство единения душ. Ллирт ревнует. И стыдится этой глупой ревности, но ничего не может с собой поделать, потому что Аэйша сидит у костра, поджав ноги, темно-зеленые глаза черны от невидяще расширенного зрачка, он гладит выступивший живот, только что не поет колыбельную. Еще одно слово из прошлого: колыбельная. Ллирт отбрасывает свою порцию форели в костер, заставляя огонь полыхнуть фиолетовым, тенью силы и злости остиария. - Ллирт? Аэйша моргает. Удивленный, растерянный – он совсем не похож сейчас на мудрого учителя, он просто маленький и очень уязвимый. Ллирт поклялся защищать. - Прости. Я… - Выплеск силы. Бывает. Хотя… у тебя не случалось стихийных уже лет пять. - Прости. Аэйша берет Ллирта за руку и прикладывает к собственному животу. Под робой тепло живой кожи и округлость, которая никак не ассоциируется с маленьким ийор. Вроде какой-то опухоли. Ллирт тыкает указательным пальцем и мизинцем, заставляя Аэйшу морщиться, а потом он задирает одежды. - Если ты хочешь… - Можно? В книгах говорилось: с беременными женщинами нельзя. Если женщина немолода – тем более. «А если мужчина?» - Полагаю, что можно. Ллирт едва не визжит, как щенок у ног хозяина и буквально набрасывается на учителя. Аэйша ничуть не против. Отшельник Талье принял их, как старых друзей. По правде говоря, заросший косматый старик и был другом Аэйши, но когда тот признался: мы росли вместе, Ллирт ощутил нечто сродни неловкости. Талье напоминал медведя, нереально огромный, особенно для обычно тонкокостных ийор, Аэйша едва доставал ему до плеча. Талье казался древним, как все деревья Вечного Леса. «Стариком». Ллирт мялся на пороге, пока Аэйша разговаривал на старом наречии, похожем на чириканье птиц, и сам смахивая на нахохлившегося больного воробья. В таком случае, отшельник был диким гусем. Здоровенным, серым и злющим. Если бы он поклялся, что защиплет Железную Императрицу до синяков на стальном заду, Ллирт не удивился. Но Талье всего-навсего дал приют, пищу и защиту. Здесь вас не найдут, обещал он, хлопая Аэйшу по плечу; Ллирт жмурился, опасаясь: как бы не раздавил учителя. Зато потом искупление: пир на десятерых, Ллирт жадно хватал куропаток в диком меду, жареного поросенка с травами. Аэйша почти не отставал: это новость. Прежде учитель, похожий на воробья, и довольствовался воробьиной горсткой зерен. Теперь… ну да. «Нужно питаться за двоих», - Ллирт улыбался от удовольствия и подкладывал учителю самые лучшие кусочки. Отшельник хмурился из-под бровей-зарослей, грузный и мощный. Ллирт невольно думал об оборотнях. После второго кубка медовухи задал вопрос: вы оборотень? Талье хохочет; смех похож на рокотание водопада. - Я ведь не спрашиваю, что ты сделал с моим другом, малец, - подмигнул гигант, и Ллирт смущенно уткнулся в свою тарелку. Аэйша невозмутимо обнял его. Он не считает нужным стесняться. Ллирт невозможно доволен. Время – дни и месяцы, - спокойны, как зимняя спячка медведя. Они живут втроем – вдесятером, если считать потрепанного жизнью мерина Злодея, корову Белку и безымянных кур. Сонное спокойствие напоминает будни в храме, вот только Аэйша не давал Ллирту расслабиться, тренируя его силу ийор, а теперь словно забыл о Шестерых, о… жемчужине. Ее так и нет. Жемчужина – внутри, знает теперь Ллирт. Он уверен, абсолютно уверен. Аэйша изменился: видно невооруженным глазом, его роба больше не сходится на животе, по-настоящему огромном по сравнению с узкими плечами, худощавой миниатюрной фигурой. Это смешно: Аэйша будто проглотил здоровенный мяч. Ллирт хихикает в соломенную подушку и стыдится. Аэйша, впрочем, не сердится, Ллирт не виноват, что никогда не видел беременных. Он восполняет недостаток образования. Он изучает Аэйшу в деталях. На животе просвечивают синие вены, словно кожа с трудом выдерживает ношу. Ллирт трогает этот теплый шар, и чувствует пульсацию. Внутри что-то шевелится. Ллирт гладит выступивший узелок пупка, низ живота – там, где темная дорожка, не поседевшая в отличие от остальных волос Аэйши, заканчивается членом. Он легко возбуждается теперь, достаточно прикоснуться к животу, как поднимается член, будто оспаривая право на внимание Ллирта. Единственная удобная сейчас поза: ртом. Аэйша не отказывается приласкать ученика припухшими розовыми губами, но Ллирта куда больше заводит сосать самому, периодически прерываясь, чтобы лизнуть круглый живот. Живот горячий упругий, и очень живой. Изнутри живой. Ллирт на грани испуга, любопытства и чего-то еще – в результате остается только дикое возбуждение, которое Аэйша едва успокаивает своими гибкими пальцами. Это не полноценный секс, как прежде, но в каком-то смысле даже лучше. Время спокойно и тягуче. Ллирт ходит с Талье рыбачить и охотится, иногда пользуется своей силой, чтобы приманить рыбу покрупнее или зверя пожирнее – вообще-то так нельзя, но ради учителя – можно. У отшельника хорошая библиотека. Аэйша не скучает. Впрочем, и не читает особенно – тоже. Гораздо чаще, просто сидит на широкой кровати – тонкокостное создание с гротескно-огромным животом, собственное тело стало сосудом. Во имя ийор. Ревности уже нет. «Это мой ребенок», - думает Ллирт, прижимаясь щекой к животу Аэйши. «Мой ребенок». «Мой». Наверное, следует думать о великой цели, о победе над Железной Императрицей и ее проклятием, о надежде целой расы. Он просто улыбается. Аэйша перебирает его волосы – в точности, как прежде. Для Ллирта эти месяцы – лучшие за всю жизнь. - Я думаю, уже скоро. Негромко произнесенная, фраза Аэйши слышится Ллирту грохотом камнепада. «Скоро – что?» - соображает он мучительно. Ему не хочется думать. Не хочется… просыпаться. Ему было хорошо в жаре лета, дождях осени и зимы, и скоро новое лето. Ллирт садится рядом, чтобы забраться растопыренными ладонями под сшитый из каких-то старых простыней балахон Аэйши: аколитское одеяние давным-давно не годится. - Скоро? Аэйша складывает губы в усмешке, но у самого дна глаз – тени, означающие боль. - Беременность заканчивается родами. Ллирт чешет в затылке. Он знал, теоретически. Только не думал, что так… скоро. - И чего делать? Он помогает учителю сесть. - В том-то и проблема. Видишь ли, я по-прежнему не женщина, Ллирт. Сила ийор и ритуал нарушили закон природы, но до определенной границы. - И? В голосе Ллирта звенит паника. Тогда Аэйша сжимает его запястья, успокаивая: - Ничего страшного. Иногда женщины тоже рожали с помощью… хм, ножа. Даже считалось, что такие дети красивее. Ллирт отскакивает, едва не перевернув грубо сколоченную тумбочку, локтями упирается в затканное рыбьим пузырем окно, едва не порвав пленку. - Ножом? Резать… - Да. Тебе придется разрезать меня и вытащить ребенка, потом зашить. Ты сумеешь это сделать, Ллирт, ты остиарий… нет, почти аколит. Это не труднее, чем вынуть наконечник стрелы из раны и заштопать ее. - Нет! Ллирта трясет. Не в последнюю очередь: от спокойного голоса учителя: разрежь, вынь, зашей. Будто он – какой-нибудь кошелек с монетами в подкладке, или припрятанным от стражи талисманом Шестерых. Кстати, о талисмане. Аэйша протягивает ладонь с блестящей связкой камней, где не хватает жемчужины. - Ты аколит, Ллирт. Действуй. «Вот так просто…» - Я… - Не тяни, Ллирт. Ребенок должен родиться, - в этот момент заметно, что Аэйша устал от своего-чужого тела, от раздутого живота, в сочетании с тонкими руками и ногами делающего его похожим на паука-водомерку, от вынужденной малоподвижности. Но важнее всего, конечно, дитя. Единственная надежда, Ллирт помнит. - Я… попрошу у Талье кинжал поострее, - новоиспеченный аколит сглатывает, оставаясь по-прежнему малышом-учеником. Очень испуганным малышом-учеником. Талье вталкивает его внутрь комнаты-чердака, чуть не разнеся косяк плечами. Он тащит Ллирта волоком, а тот лишь способен открывать и закрывать рот, как подыхающая на песке рыба. Прости, учитель, нужно сказать Ллирту. Успеть предупредить? Смешно; Аэйша не сбежит – он… неловок в своем положении, но настоящее уязвимое место – даже не живот с требующим свободы плодом. Доверие. Прости, учитель, я подвел тебя. Дешевая банальщина. Талье отпихивает Ллирта, наградив пинком под зад. - Вы ведь не думали скрыться от Госпожи, аколит и остиарий. Ах да, теперь два аколита, - голос отшельника гудит металлом, будто дуют в бронзовую трубу. Ллирт закрывает голову руками; желудок подползает к горлу, словно это он беременный, так оно и есть: его дитя - ужас, вековечный ужас и проклятие ийор. От Императрицы нет спасения. Они могли только поиграть – и проиграть. Ллирт заставляет себя смотреть. «Я должен защитить учителя», - но как, у него только камни и сила, бесполезная против того, кто заменил себя-настоящего на блестящие механические детали. Талье приближается, чеканя шаг, словно монеты с профилем своей госпожи. Аэйша сжимается в углу кровати. Ллирт боится заметить его страх – пожалуйста, учитель, я подвел тебя, а друг оказался предателем, но мы выдержим. Шестеро примут нас, троих, а затем и не-спасенных ийор… - Талье, - выдыхает Аэйша. – Почему? Он прикасается к животу, инстинктивно закрывая неродившееся дитя. Он вздергивает губы в гримасе-оскале, словно собрался перегрызть металлическое горло. Талье качает косматой головой: - Ты хотел жизни для других, а мне достаточно – лишь собственной. Императрица могла бы дать бессмертие и тебе. Бессмертие и силу. Ты отверг ее, помнишь? - Замолчи, Талье. - А, ты так и не рассказал мальчику, как к одному гордому ийор сваталась иноземная владычица? Но ийор собирался жениться на другой, и к тому же посмеялся… Аэйша жмурится. У него покрасневшие веки. Ему больно, понимает Ллирт, больно оттого, что дитя хочет увидеть мир. «Я так и не нашел подходящего кинжала». - Ты обрек всех нас на вымирание, Аэйша. А теперь решил искупить этим… пузом? – огромный, как целое бревно, палец тыкает в живот, заставляя Айэшу съежиться в судорожной попытке защиты. Ллирт дергается на полу и получает нового пинка, рот застилает соленым. Всего лишь кровь. – Плохая идея. Я вырву твоего ублюдка и принесу ей вместе с твоим трупом. И живым мальчишкой. Массивная, заросшая седым диким волосом рука Талье открывается. Вместо кости из светло-розового сруба торчит спираль, которая негромко и нудно жужжит, проворачивается вокруг своей оси. Быстрее. Быстрее. - Не трогай его. Если хочешь отомстить мне, мсти, - тон Аэйши ровный, словно колыбельная. – Моя смерть не изменит прошлого. Прости, что вынужден говорить тебе такие банальности… друг. Он был бы хорошим… отцом? Матерью? Ллирт теперь не узнает. Талье плюхается на кровать, заставляя пружины застонать. - Не пытайся удрать, Аэйша. Твоя смерть будет долгой и мучительной. Я позабочусь. Спираль визжит от натуги, готовая погрузиться в плоть Аэйши, плоть дитя, плоть Ллирта. Ллирт думает о жемчужинах. Чтобы добыть жемчужину, моллюска превращают в кровавые лохмотья. Оставшиеся пять камней в его ладони раскаляются и жгут руку чистой, как само первое рождение, силой ийор. Ллирт знает что делать. Крови вокруг – будто специально черпали и заливали комнату. Ллирта трясет и мутит. - Все хорошо. Все позади, - повторяет Аэйша. Ллирт так и не нашел кинжал; сила ийор – это был сапфировый, ужасно яркий луч, заменил его. Сапфир разрушился. Рубин тоже – когда уничтожил ставшего «железным» Талье. Все хорошо, вслед за учителем пытается сказать Ллирт. На самом деле, он думает о том, что придется отмывать, отскребать всю эту кровь с досок. Ему придется, учитель еще слишком слаб, да и вообще… - Ллирт. Точно. Он чуть не забыл о чуде. Всегда так: отвлекаешься на детали и на необходимость вымыть пол, а чудо прохлопаешь ушами, даже если сам помог родиться. Ллирт кладет на пол оскудевший талисман – всего три камня осталось, но Шестеро не обидятся, знает он. Он садится на мокрую от крови кровать, опасаясь дотронуться равно до Аэйши с его неровно зашитым рубцом от паха почти до ребер и до «существа», которое он держит на руках. - Что это? – глупо спрашивает Ллирт. - Ребенок. Девочка, - объясняет учитель. - А. Точно. - Наше будущее… - Аэйша прикусывает без того изгрызенные губы. Он дрожит. Ллирт воображает каково это: небось, все внутренности ноют. С другой стороны, учитель прежний и у них есть вот… Чудо. Ребенок, девочка. - Твоя дочь, - говорит Аэйша, и тогда Ллирт выдыхает, сдувая прядь прилипших к уголку рта волос, и целует учителя - неуклюже, почему-то в острую скулу, не сразу соскальзывая к губам. Потом он отстраняется. - Я… пойду корову подою. Ее ведь нужно чем-то кормить, верно? Я читал, женщины кормят детей молоком. Но ты по-прежнему не женщина. Но еще несколько долгих мгновений он не уходит, разглядывая и Аэйшу, и маленькое создание в его объятиях. У создания матово-розовая кожа. Кажется, Ллирт знает имя дочери. Жемчужина.