Озеро самоцветов

      Подобно далёким звёздам вспыхивали в глазах огоньки рождественских гирлянд. Трепетало пламя в камине «Норы», стол прогибался под тяжестью пирогов, запечённой индейки и волшебных сладостей, чей аромат — жжёного сахара и тёплого теста — висел в воздухе плотным, почти осязаемым пологом.       Свет пульсировал в такт смеху, тонул в тёплом янтаре эля и в широко распахнутых карих глазах Анджелины Джонсон. Джордж наблюдал за ней украдкой, через плечо брата, который что-то с жаром доказывал Гарри, размахивая бутербродом.       Хрипловатый, заразительный, взрывной смех. Джордж поймал этот звук, как ловят на лету золотой снитч, и спрятал в карман души, где уже хранилась целая коллекция: её крик, когда она забивала гол, стук её метлы о пол раздевалки, тихое «спасибо», сказанное ему прошлой весной, когда он подал ей упавшую сумку.       — Ещё пунша, Джорджи? — Молли пронесла мимо дымящийся кувшин. Её фартук был усеян блёстками от только что распакованных хлопушек.       — Он в трансе, мам, — Фред щёлкнул пальцами перед лицом. Его ухмылка была зеркальным отражением той, что могла бы быть у Джорджа, если бы он не был так занят наблюдением. — Мечтает, как стащит последний пирог со смородиной.       — Мечтаю, как отравлю твой, — автоматически ответил Джордж, отводя взгляд.       На Анджелине было длинное алое платье. Она стояла у камина и обсуждала с Тонкс последний матч «Холихедских Гарпий».       Комнатка в «Норе» трещала по швам от тепла, голосов и запахов. Свежий хвойный дух ёлки, принесённой Артуром, спорил с ароматом корицы и мёда. Снег за окном падал густо и беззвучно, неумолимо стирая следы уходящего года. Раскрасневшаяся Молли носилась между столом и камином, подкладывая Гарри, сидевшему рядом с Сириусом, ещё один кусок пудинга. Сириус откинулся на спинку стула. Тень улыбки не сходила с его лица, но взгляд, блуждавший по гирляндам, был острым и далёким. Он поймал обеспокоенный взгляд Римуса и едва заметно мотнул головой: мол, всё под контролем. Он всегда держал руку на пульсе, готовый уберечь друзей от невидимого врага. Да и где ему ещё быть в этот вечер?       — Па-а-ап! — взмолился Рон, чьё лицо постепенно приобретало цвет варёной свеклы. — Ну скажи же им, что под Рождество «Тыковкола» не взрывается! Гермиона выдумывает!       — Взрывается, — парировала Гермиона, отодвигая тарелку с научным видом. — В 1837 году целый склад…       Её слова потонули в новом взрыве хохота. Билл, обнимая за плечи Флёр, что-то шептал ей на ухо, а та улыбалась своей ослепительной, немного отстранённой улыбкой, глядя на пламя в камине. Артур с восторгом рассматривал маггловскую электрическую гирлянду, которую Сириус, хмурясь, прикрепил к каминной полке.       Анджелина встала, чтобы налить себе сока, и прошла так близко, что рукавом свитера задела его плечо. Извинилась, улыбнулась — открыто, по-дружески, — и в её улыбке не было того затаённого вопроса, который последние месяцы сверлил его изнутри.       После всего, что уже случилось, и в предвкушении того неизвестного и пугающего, что кормилось их беспечностью и слабостью во тьме, такие моменты вместе стали островками хрупкого нормального мира. И Анджелина, с её неистребимой жизненной силой, была частью этого мира. Его частью. О которой он боялся даже думать вслух.       В перекрестном огне шуток и разговоров, в котором все, на удивление, друг друга хорошо понимали, затерялся негромкий щелчок, затем ещё, уже громче. Гермиона первой обратила внимание на украшенную ёлку.       Она была не столько украшена, сколько заселена. Среди купленных в «Волшебных Вспышках» блестящих шаров висели плоды многолетнего творчества: фигурки, вырезанные из пергамента ещё детскими руками Уизли, позолоченные лесные шишки, несколько особенно удачных «Снежков-перевёртышей» прошлых лет, искрящихся на ветвях, и одна живая, крайне недовольная фея, залетевшая в форточку и заточённая в стеклянный шарик от лимонада, который она яростно колотила крошечными кулачками.       На ёлке было множество огней и всяких интересностей из дальних закромов «Всевозможных вредилок». Особое место занимали небольшие блестящие свёртки: в каждом покоился счастливый секрет одного из членов семьи Уизли и их гостей. Что-то хорошее, что хотелось бы взять с собой в следующий год. Гарри, например, положил в свой мешочек перо гиппогрифа и зачаровал его под небольшую конфетку. На самой вершине ёлки висел большой стеклянный шар цвета красного вина. Он был наполнен прозрачной жидкостью с блёстками, а в его середине находился граммофон, который выглядел совсем настоящим.       — Он пел похабные частушки, — шепнул Рон. — Ой, здорово тогда влетело…       — Поэтому сейчас он просто создаёт видимость игры?       Вопрос Гермиона адресовала Джорджу, но он не успел ответить. То ли потому что раздался ещё один щелчок, то ли от того, что старинный граммофон в шарике ожил.       Слов разобрать было невозможно, но одной только узнаваемой, хоть и хлюпающей, музыки хватило для того, чтобы Артур рассмеялся, а Молли превратилась в настоящую фурию:       — Джордж и Фредерик Уизли!       Близнецы одновременно замотали головами и по их округлившимся глазам было совсем непонятно: испуг это или восторг.       И тут шарик лопнул. Жидкость полилась из него липкими мазками, и, кажется, поедала всё, чего касалась.       Первой на это отозвалась гирлянда из светящихся пузырьков, которые должны были менять цвет плавно, как северное сияние. Вместо этого они вспыхнули ядовито-зелёным и начали отрываться от шнура. Не падать, а отплывать, как мыльные пузыри, и зависать в воздухе, пульсируя в такт несуществующему сердцу. Изнутри каждого пузырька поползли чёрные паутинки, тонкие, как трещинки на стекле, и начали медленно тянуться к ближайшим поверхностям — шторам, волосам, плечам.       — Эй! — вскрикнула Тонкс, отмахиваясь от пузырька, опустившегося ей на руку. Паутинки оказались липкими и цепкими. Она дёрнула рукой, и они растянулись, блестя, как шёлк, но не порвались.       Следующий пузырёк угодил прямо в тарелку Рона, на которую он с таким удовольствием покушался весь прошлый час. Рон брезгливо смахнул его, и тот разделился на два.       — Ребята, хватит, не смешно!       Рон всегда был таким забавным, когда обижался! Фред однажды нарисовал его портрет, на котором даже у его веснушек были собственные насупившиеся лица. И они прыгали.       Прежде неподвижные тени от гирлянд на стене дёрнулись, оторвались от поверхности и тоже поползли. Они искажались, вытягивались в странные, угловатые силуэты, напоминающие гротескных животных. Одна, длинная и тонкая, проскользнула по полу и обвилась вокруг ножки стула Гермионы.       Пузыри множились, хлюпали, портили угощения, заливая их склизкой жижей.       Разгневанная Молли уже подняла указательный палец, чтобы провозгласить справедливое наказание за испорченный «единственный нормальный вечер», как вдруг что-то мокрое шлепнулось на её кудрявую голову.       Жаба. Совсем настоящая жаба. И не одна.       Они появлялись везде — такая даже вылезла из подмышки у Флер, на что Билл мужественно пытался не смеяться.       — Кажется, нам нужен Невилл, — весело сказал Гарри, доставая волшебную палочку. — Или Хагрид.       Переполненная гостями и торжественно украшенная комната превращалась в искрящийся магией ад. Заклинания переругивались с недовольным кваканием под похабную песенку из по-прежнему играющего ёлочного шарика.       — А Арнольд слова знает, — хитро заметил Фред, поглядывая на карликового пушистика нежно розового цвета, оставленного Джинни на каминной полке.       Скоро в атаку бросился Живоглот, оставляя повсюду огненно-рыжую шерсть.       — Не дайте ему наесться лягушками! — взмолилась Гермиона.       — Он… их только хватает, а они исчезают! — торжествующе ответил Рон, впервые в жизни, наверное, сказав доброе слово в котовий адрес.       Ленивый и надменный Живоглот преобразился. Его движения стали резкими, точными, хищными. Он не боялся призрачных лягушек. Он охотился, работал с аристократическим усердием санитара, очищая пространство. За одной вылетел в коридор, едва не сбив с ног всё того же Рона.       Джордж вскочил на стул и с удивлением осознал: «Анджелина исчезла». Именно исчезла. Он бы заметил, как она ушла.       Взгляд метнулся вслед Живоглоту, который начал издавать страшные звуки, притаившись в соседней комнате. В голову закралось подозрение. Джордж пытался прогнать его, сосредотившись на устранении кошмара вместе со всеми, но оно прицепилось к нему, как неведомый вирус. И когда он вошёл в комнату, увидел, что Живоглот распластался на полу и неотрывно смотрит под кровать светящимися лампочками-глазами.       — Брысь! Дай, посмотрю…       Джордж опустился на корточки и скоро достал из пыльного угла маленькую тёмно-зелёную лягушку. Она вскрикнула, как ребёнок, стоило дотронуться до передней лапки.       — Анджелина? — не веря глазам, спросил он.       Лягушка лишь смотрела на него большими чёрными глазами навыкате и не двигалась.       Он держал её на ладошке. Маленькую, беззащитную, и чем больше смотрел, тем больше узнавал. Её взгляд… В нём мешались разом и снисхождение, и угроза получить по шапке метлой, и тут же радость. Как тогда, когда он пригласил её на танец, перед этим швырнув бумажку.       Джорджу вспомнилась сказка, которую отец читал Джинни — «Царевна — лягушка». Где он нашёл ту красивую маггловскую книгу, для всех осталось загадкой. Но они с Фредом с удовольствием опробовали на её сюжетах пару-тройку идей для вредилок.       «Золушка», «Русалочка», «Царевна—лебедь»… лягушка…       Джордж задумался: пришедшее на ум решение выглядело слишком простым и неправдоподобным. Но он собрался с духом и осторожно коснулся губами холодного лягушачьего лба. Ничего. Ожидаемо.       А потом лягушка цапнула его за протянутый палец. Слабо, беззубым ртом, но с такой яростью, что в этом жесте было всё: её унижение, её страх, её гнев на него, на этот дом, на всю эту нелепую, ужасную ночь.       — Ты, — выдохнул Джордж с улыбкой. — И когда я тебя расколдую, ты не будешь со мной разговаривать.       Лягушка на ладони развернулась к нему спиной. То ли для того, чтобы её поцеловали ещё раз, то ли заранее решила перейти в режим игнорирования. И всё же… было в этом что-то особенное — держать своё хрупкое чувство на ладони.       Он вдруг понял, что совершенно не умел извиняться или забыл, как это делать. Поэтому решил сказать первое, что пришло в голову: вдруг такая магия снимается откровением?       — Помню, как в первый день увидел тебя на квиддиче. Ты смеялась, и у тебя во рту сверкнула железная скоба. Фред сказал, что ты страшная. А я… я почувствовал, будто меня ударил по голове бладжер. Прямо сюда. — Он ткнул пальцем в висок. Она не посмотрела. — И этот удар… он до сих пор отзывается. Каждый раз, когда ты смеёшься.       Она не двинулась. Могла бы хоть квакнуть.       — Я был так счастлив, когда пригласил тебя на Святочный бал и сделал Рона, — тихо смеясь продолжил Джордж. — А сегодня… сегодня смотрел, как ты споришь с Тонкс, и думал: «Вот она. Яркая, громкая, живая». И боялся подойти. Будто меня подменили.       Никакого ответа вновь не последовало. Он вспоминал все, даже самые мелкие, совместные с братом идеи, и ни одна не была похожа на ту, что могла бы привести к подобному последствию. И почему-то всё время возвращался мыслями к старой маггловской книге.       — Всё хорошо, — задумчиво проговорил он. — Всё будет хорошо. Я… я знаю, наверное.       Больше всего ему сейчас не хотелось идти за помощью. Даже к Фреду. Тем более к Фреду! Лучше он ему потом расскажет…       — Возможно, «Заклятье шутки с препятствием». Оно должно было превращать конфеты в лягушек, которые убегали от того, кто хотел их съесть. Но тут оно… оно смешалось с чем-то ещё. Сработало наоборот. На людей.       Он продолжил лихорадочно рыться в памяти.       Старые черновики. Фред говорил: «А что, если заклятье будет требовать от расколдовывающего не поцелуя, а чего-то, что для него самого будет препятствием? Настоящей жертвы? Чтобы шутка была с двойным дном! Для снятия чар с объекта, субъект должен сам наложить на себя аналогичное, но обратное ограничение. Баланс. Ирония. Красота!»       Аналогичное, но обратное ограничение. Её превратили в лягушку, лишили человеческого облика, голоса. Обратное… Как в «Русалочке» что-ли?       Джордж нахмурился: он должен пожертвовать… голосом? Который делал его всем?       Лягушка снова смотрела на него и выглядела испуганной, словно считывала его настроение. Дело того стоило… Джордж был в этом уверен.       Он поднял палочку. Сосредоточился на чувстве, которое толкало его вперёд — на смеси вины, надежды и той странной нежности, что разливалась по всему телу, жаркой и щемящей. Произнёс заклинание, и воздух в его гортани сомкнулся. Плотно, наглухо. Он попытался сделать вдох — воздух проходил. Попытался сказать что-то — ничего. Ни звука. Ни хрипа. Тишина. Полная, абсолютная, всепоглощающая тишина внутри него.       Отшатнулся. Знал, что будет, но знать и ощущать — разные вещи. Джордж поднёс руку к горлу, почувствовал, как бьётся пульс под кожей, но голосовые связки были мертвы, парализованы его же собственной магией.       Джордж закрыл глаза и медленно наклонился к лягушке снова. Он представил её лицо — смуглое, со смеющимися глазами и упрямым подбородком. Голос… в его голове она уже в пятый раз повторяла беззлобное слово: «дурак».       Голова закружилась от странного, пьянящего чувства. Её руки — человеческие руки — запах духов, мягкость губ. Сказать честно, какой бы Анджелина ни была, это была Анджелина, и её было приятно целовать.       Джордж открыл глаза. С резким выдохом вернулся его собственный голос, но он ещё боялся это проверить. Да и Анджелина… Как можно что-то говорить, видя, как на тебя смотрят с таким волнением и обожанием? Секунд десять, наверное…       По прошествии этого времени, лицо Анджелины приобрело то самое выражение лица, с каким она обычно смотрела на очередного оборзевшего слизеринца, который только что ей проиграл. Не отрывая от него взгляда, она нащупала свежий выпуск «Пророка» и от души хлопнула им по его рыжей голове.       — За то, что так долго, Уизли! В следующий раз, просто пригласи меня на танец, хорошо?       С этими словами она оставила его одного.

***

      Гости разошлись далеко за полночь. Молли и Артур, измождённые, но счастливые, что всё обошлось, ушли спать первыми. За ними, перешёптываясь, удалились Билл и Флер. Сириус и Римус задержались у камина, ведя тихий, серьёзный разговор, а Тонкс, наконец, уснула прямо на диване, её волосы медленно становились пепельными.       Гарри, Рон и Гермиона помогли убрать самый страшный разгром, а потом тоже отправились наверх, в комнату Рона, наверняка чтобы ещё долго обсуждать произошедшее. Куда улетучился Фред — одному Мерлину известно, но судя по верещанию Джинни за окном, он опять усадил её на метлу, извергающую фейерверки из хвоста.       Джордж тоже не мог уснуть. Адреналин всё ещё гудел в жилах, смешиваясь с чем-то другим — тихим, тёплым, трепетным. Он бродил по опустевшему дому, пока ноги сами не принесли его к узкой лестнице, ведущей в маленькую комнатку под самой крышей. Там когда-то хранился всякий разный, но очень полезный хлам, но сейчас, Джордж знал — там ночевала Анджелина.       Дверь была приоткрыта. В щель пробивался мягкий, разноцветный свет. Джордж постучал.       — Да?       Комната была крошечной, освещённой единственной гирляндой с бумажными фонариками, которые Анджелина, видимо, нашла и развесила. Она сидела на подоконнике, закутавшись в одеяло, и смотрела в чёрное, усыпанное звёздами небо. На ней был его свитер — болтался, как мешок, но выглядел на удивление уместно.       Она не обернулась.       — Не спится?       Джордж не ответил. Просто вошёл и остановился посередине комнаты. В воздухе пахло пылью, старым деревом и едва уловимо — её шампунем.       — Я… — начал он, но слова снова застряли. Не из-за заклятья. Просто не находилось нужных.       Она наконец повернула голову. Её лицо в разноцветных отсветах было задумчивым, закрытым.       — Спасибо, — сказала она просто. — За свитер. И за… остальное.       Он кивнул.       Тишина опять повисла между ними — густая, насыщенная всем несказанным. Он видел, как отблески фонариков играют в её тёмных волосах, как подрагивают её длинные ресницы.       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в двух шагах и протянул руку ладонью вверх. Не настаивая. Просто предлагая.       Она тут же отвела взгляд, снова уставившись в окно, пальцы сжали край одеяла.       Джордж ждал, чувствовал: она почти не дулась. И улыбнулся, когда она медленно, будто против своей воли, отпустила одеяло. Её рука, тонкая и сильная, с коротко подстриженными ногтями, протянулась через разделявшее их пространство. Кончики её пальцев коснулись его ладони — сначала едва. Потом — вся ладонь легла поверх его. Тёплая, живая, чуть шершавая от тренировок с метлой.       Он сомкнул пальцы, нежно, но твёрдо. Потянул её на себя, с подоконника. Она спрыгнула на пол босыми ногами. Его свитер свисал почти до её колен. Они стояли, держась за руки, в центре комнаты, залитой мерцающим светом.       И пела тишина — в ритме их дыхания, в тихом скрипе половиц под её ступнями, в едва уловимом гуле крови в ушах. Он сделал шаг, она — шаг назад. Потом наоборот. Не вальс, просто медленное, осторожное раскачивание двоих людей, нашедших друг друга в хаосе и учившихся заново доверять равновесию.       Тени от гирлянд танцевали вместе с ними на стенах — две сросшиеся, затем разделённые, затем снова сливающиеся воедино тёмные фигуры.       Он не говорил, что любит её. Она не говорила, что простила. Самое важное уже прозвучало в немой панике под кроватью, в жертве голоса, в укусе за палец, в прикосновении ладони к горлу, где билась жизнь.       Снег за окном падал крупными, неторопливыми хлопьями, затягивая царапины на стекле, стирая следы прошедшего дня. А в маленькой комнатке под крышей двое людей танцевали без музыки, и мерцание фонариков в их спутанных волосах было похоже на первые, робкие искры нового, только что начавшегося года.       — Я знаю, что это Фред пригласил меня тогда на Святочный бал, — прошептала Анджелина Джорджу на ухо. — И согласилась, потому что знала, что придёшь ты.