Я вспомнил, что такое счастье.

- Сириус, полегче, - мягко просишь ты, когда я прижимаю тебя к стене и набрасываюсь на твою шею. Прости, Луни, но я не могу. Я так давно не видел тебя. Жадно целую твои ключицы, ухо, блуждаю руками по твоему лицу. Двенадцать лет. Двенадцать гребаных лет… Ты смотришь на меня без страха или ненависти. Ты все еще влюблен, как мальчишка. Как тот самый мальчишка-оборотень, которого раз в месяц я находил обнаженным на полу разгромленной комнаты. Уже тогда я полюбил это тело. Я бросаю тебя на твою же кровать и нависаю сверху. Бесцеремонно расстегиваю рубашку – почему ты не останавливаешь меня? – и бережно провожу рукой по твоей груди. Я не могу сдержать судорожного вздоха – так сильно я скучал по твоим шрамам. По тебе. Что ты думаешь обо мне? Поверил ли ты моему безумному рассказу? Я не знаю. Но мне достаточно того, что ты позволяешь мне к себе прикасаться. Покрываю поцелуями твой торс, сжимая в руке твое запястье. Ты все еще такой хрупкий, Луни, я просто не могу оторваться. Я должен поцеловать каждый шрам, каждую отметину твоего тела, пока ты рядом. Пока тебя снова не отняли у меня. Я ласкаю губами твою грудь, языком обвожу теплый сосок. Тут ты кладешь свою руку мне на голову и ерошишь мне волосы, словно старому другу. Я поднимаю глаза – и вижу, как ты смотришь на меня. Нежно, доверительно, ты рад мне, ты правда рад, что я вернулся! Набрасываюсь на тебя с поцелуем. Накрываю твои губы своими, языком исследую твой рот: ты ни капли не изменился, Лунатик, ты все такой же сладкий на вкус. От того, как ты языком задеваешь мой, хочется стонать, хочется разорвать на тебе всю одежду и почувствовать кожей твое голое тело. Хочу почувствовать тебя в своих объятиях – моего страстного Луни, хочу снова увидеть, как ты изгибаешься в моих руках. Я срываю с себя то, что осталось от рубашки, и падаю на тебя голой грудью. Я непозволительно грязный, мерзкий, отвратительный, но ты все равно обнимаешь меня и даришь множество своих прекрасных поцелуев. Я счастлив. Впервые за двенадцать лет. Я еле останавливаю тебя, чтобы поймать твои губы для поцелуя. Ты целуешь меня, словно в последний раз, так влажно, слегка кусаясь. Безумно люблю, когда ты кусаешься. Так жаль прерывать тебя, но я еще не исследовал столько мест на твоем теле, сколько же нужно наверстать... Снова пальцами поглаживаю твою нежную кожу. Ты слегка вздрагиваешь, когда я нахожу чувствительные точки – и я тут же примыкаю к ним губами. Но мне мало, мне мало, Луни, я хочу не только чувствовать твою сладкую дрожь, но и слышать, как тебе хорошо. Я очень хочу услышать твой стон… Я уже почти не контролирую себя, резким движением я стягиваю с тебя штаны и белье, заставляю тебя снять рубашку. И вот ты передо мной, абсолютно обнажен и прекрасен. Руками я поглаживаю все твое тело: плечи, живот, бедра… Аккуратно беру в руку твой возбужденный член. Господи, Рем, какой же ты твердый… Пальцами перебираю теплую смазку, слегка провожу ладонью вверх и вниз – ты закрываешь глаза в удовольствии, и я еле сдерживаюсь, чтобы не заставить тебя кончить прямо сейчас. А ты, словно дразня меня, соблазнительно облизываешь губы, а рукой скользишь за резинку моих трусов. Теперь уже я закрываю глаза – не могу выдержать прикосновений твоих нежных рук. Я чувствую себя мальчишкой, готовым кончить от простой ласки, но внезапно сладкая пытка заканчивается. Я открываю глаза и вижу, что ты выжидающе смотришь на меня. Ласково и нетерпеливо. Да, Луни, ты прав, мы и без того ждали слишком долго… …С твоих губ слетает легкий стон, когда я пытаюсь войти. Ты непривычно узкий, но тело еще помнит старые забавы, и мне остается лишь покрывать поцелуями твое лицо, пытаясь уменьшить боль. Прости, Луни, это последний раз, когда я делаю тебе больно… С каждым толчком ты все сильнее впиваешься мне в спину и прижимаешь меня к себе, чтобы я не видел твоего лица. Я знаю, что сейчас ты жмуришься и сжимаешь губы – и я знаю, что для тебя это даже не боль, но все равно нервно вздрагиваю, когда слышу тихий полувсхлип. - Продолжай, - мягко шепчешь ты мне на ухо. Ты тяжело и сбивчиво дышишь, но от боли или от возбуждения, я сказать не могу. Потерпи, Рем, еще немного, и я заставлю тебя извиваться… Финальный толчок – и твой судорожный вдох говорит мне, что ты готов. И я готов. Готов показать тебе, как сильно я скучал… Ты обхватываешь руками мою шею и призывно смотришь в глаза. Я перевожу взгляд на твои соблазнительно приоткрытые губы и впиваюсь в них, как безумный, совершая первое полноценное движение. Все вокруг расплывается, есть лишь только ты: я вижу только твое лицо, слышу только твое дыхание, чувствую только жар твоего тела. Невыносимо жарко. Я хватаю тебя и, прижав к себе, сажусь. Я все еще в тебе. Мои руки сползают со спины вниз, и я, нагло и непристойно, начинаю тебя подталкивать. Ты почти мгновенно ловишь темп и двигаешься мне навстречу – я и не сомневался. Я не могу двигаться плавно, все мои движения получаются грубыми и резкими, но знал бы ты, Луни, сколько я вкладываю в них любви… Любви к тебе, неугасающей и почти животной. От одного твоего вида я становлюсь зверем, ты понимаешь? А ты все прижимаешься ко мне, словно стремясь слиться со мной в одно целое. Нет, этому не бывать, но прижать тебя так, что слышен хруст ребер – можно. И я прижимаю. Ты падаешь губами на мою шею, слегка прикусываешь кожу на ней; не специально, ведь ты не можешь ни о чем думать. Ты просто чувствуешь. А я постоянно себя одергиваю: мягче, плавнее! Так и хочется сорваться. Но я продолжаю нежно толкать тебя навстречу себе, кусаю за ушко, целую в плечо – на нем так некстати свежая царапина. Чувствую: скоро и на моей спине будет такая же. Совсем скоро ты начинаешь неровно дышать – даже слишком быстро сегодня. Но понять тебя можно, и я не вижу смысла мучить тебя; почти незаметно я увеличиваю темп, затем еще и еще. Мои руки все еще находятся ниже твоей спины, и, наверное, я слишком грубо впиваюсь пальцами, но уже нет сил контролировать каждую мелочь. Это почти невероятно: так быстро, так горячо. Вместе с очередным твоим судорожным вздохом наружу вырывается тихий стон, едва слышный, и если бы я не был так поглощен тобой, я бы его не услышал. И я бы много потерял: твой первый стон за двенадцать лет, причиной которому – я. Чертовски приятно… А ты весь на взводе, не знаешь, куда деть свои руки: они то скользят по моей спине, то ты закидываешь их мне на шею. Сбивчиво дышишь – и теперь я узнаю̀ это тяжелое дыхание. То самое, когда еще немного, и ты весь вытянешься, как струна, не в силах сдерживать рвущийся наружу стон. Ради этого стоит жить. Я вхожу в тебя снова и снова, быстро, грубо, чувствуя, как ты весь напрягаешься. На секунду замираю – ты умоляюще выдыхаешь, не в силах что-либо сказать – и снова возвращаю прежний темп. Ты впиваешься ногтями в мою мокрую спину, выгибаешься, напрягаясь всем телом, и, наконец, стонешь, изливая липкое семя мне на живот. В моем мозгу происходит невероятный взрыв эйфории – и я наконец позволяю себе кончить, прижимаясь к твоему вздрагивающему телу. На какой-то миг я перестаю понимать, что происходит – мне просто невыносимо хорошо. И я сижу, просто прижимая тебя к себе… Но чувства постепенно возвращаются. Я слышу твое дыхание, ворошу рукой твои совершенно мокрые волосы. Невероятно жарко, липкая сперма стягивает кожу, и саднит спина, но ты… ты прекрасен, как никогда. Я целую тебя в щеку, покрытую румянцем, ты поднимаешь на меня взгляд своих янтарных глаз, взмахивая мокрыми ресницами, словно стыдишься того, что тебе было хорошо. Поразительно. Ловлю твои распухшие губы и целую – словно в последний раз… нет. Я подарю тебе тысячу, миллион таких последних поцелуев, но никому тебя не отдам. Никогда, Луни. Когда я прерываю поцелуй, чтобы что-то тебе сказать, ты, не смея оторваться от меня, обессиленно падаешь на мое плечо. Мокрый и изможденный. Сейчас, я отпущу тебя и дам погрузиться в сладостный сон, только позволь мне сказать одну вещь. Я почти прижимаюсь губами к твоему уху и шепчу: - Я провел двенадцать лет в Азкабане, чтобы потом снова увидеть тебя. Оно того стоило. Ты улыбаешься и целуешь меня в плечо. Я улыбаюсь тебе в ответ. Теперь я вспомнил, что такое счастье.