Доброволец

- Откуда к нам, Трасимах? Уходил ты Меркурием, а возвращаешься Вулканом. - Какие там еще Меркурии, какие Вулканы? О чем ты толкуешь? - Да как же: уходил - будто на крыльях улетал, а теперь хромаешь. - С войны так обычно и возвращаются. - Что тебе война - ведь ты пугливее серны! - Надежды на добычу сделали храбрецом. - Значит, несешь уйму денег? - Наоборот, пустой пояс. - Зато груз необременительный. - Но я обременен злодеяниями. Ганнон и Трасимах. - Люблю я, честно говоря, строй, отрывистость команд, когда в такт чеканке вздрагивает плац, не потому, что молодой сержант устав скандирует, а потому, что что-то есть во мне, сверкающее, словно штык во тьме… Пейдж говорил негромко, глухим голосом, и я заметил снова, что это уже не тот голос, что прежде, не мальчишеский, с задором петушиным, а мужской низковатый бас. Тот голос он прокурил, сломал и закалил всего лишь за эти полтора года командировки в Красной, а потом уж (после сожжения всей северной части Манхеттена) в Желтой зоне. Я знал, что скрывается за темнотой. Его взгляд уже был не тот, его умные небольшие голубые глаза порой смотрели холодно, твердо, оценивающе. В них жила память о зачистках подземных казематов, которые временами обживали совершенно невероятные твари, нечеловеческом напряжении, в них отпечатались бессонные ночи и боевые тревоги. Его не знавшей декабрьских холодов кожи не осталось и в помине - лицо огрубело и обветрилось. Он говорил, что перед ним открывается другая, незнакомая жизнь. Всего лишь на день нам удалось вырваться на загул в зону Зеленую. Во всем доме почему-то перегорел свет, и мы сумерничали уже целый час в моей комнате, не спеша потягивая из стаканов густой, липкий портвейн. - Люблю я, честно говоря, строй, - повторял он, - когда идут ровно, в ногу, люблю, как бодро отвечают на перекличке, как громко и дружно отвечают на приветствие, словно какая-то сила радостная вливается в жилы. Это несложно понять. Когда сидишь на ледяном ветру в "гнезде" с оптикой, выцеливая шатающихся внизу, урчащих нелюдей, и стараешься согреться, когда капюшон свисает на светящийся веселеньким голубым огоньком визор, это несложно понять. Печка на верхотуре так устроена, что хоть и раскаленная, а не греет - весь теплый воздух уходит сразу. Система микроклимата брони погоды не делает (звиняйте за каламбур). Сидишь там так ночью и думаешь: черт возьми, а кому же все это нужно? Кому нужны эти бесконечные рейды и зачистки, если вытравить заразу можно лишь залив весь остров напалмом? Помнишь, когда мы были, как говорят, маленькие - может, мы все рождались лысые, нататуированные и с автоматом? - и делали фильмы в рисунках, и сочиняли всякие истории к ним про суперменов, непобедимых, сильных и смелых людей, которые прикуривали от бикфордова шнура, раскидывали целые банды и улыбались пуле, просвистевшей от него на волосок и пробившей шляпу. Но мы не задумывались, чего стоило нашему герою улыбнуться тогда. Для нас было все просто. С другой стороны, вот эти обрюзгшие, задепрессованные по самое не хочу чахлые обыватели, ютящиеся по полевым лагерям беженцев, вот эта простая жизнь, дома, улицы - разве все это было, если б не сидеть вот так, как я, не нести службу на карауле, быть готовым к худшему? Разве б все это было? А что мне нужно? Мне не нужно ничего особенного, шикарного, основанного на несчастьях других. Что мне нужно? Просто чистый воздух, зеленая, давно позабытая трава, солнце, не закрытое дымом пожаров, глоток портвейна, чтобы забыться. И ничего больше не хочу, никого мне больше не надо. Когда мы сидим, как кроты, в подземельях канализации, подернутой вкраплениями биомассы, дежурим, и пальцы наши лежат на спусковых крючках, и только редкая крыса напоминает, что не все твари Божьи здесь сожраны вирусом, невольно задумаешься, ощутишь, как все непрочно, в любой миг может произойти страшное. Когда трое суток просидишь так, слушая сирены тревог, рычание и взрывы, и выйдешь после этого на свет, когда во всех частях раздается команда "Отбой, небо голубое'" (представляешь, есть такая команда!), ты понимаешь, насколько же прекрасно это далекое голубое небо... А тут небосвод загазован, он подернут удушливой дымкой смога. Ты раскрываешь широко глаза, пытаешься вдохнуть полной грудью воздух, но фильтры бессовестно скрипят и не дают тебе того, что ты так хочешь. В такие минуты со всеми творится что-то непонятное. Даже самые матерые дозорцы, непробиваемые и злые тупицы становятся другими, не самими собой: они не видят больше никого вокруг, глупо улыбаются под пластиком и железом маски, шепчут какие-то слова, мелют чепуху странную... "Пронесло!.. Горизонт чист!.. Небо голубое!.. голубое..." И когда садишься у крыльца развороченного танковым снарядом подъезда, поросший отвратительными образованиями, ставишь верную подругу на предохранитель, шевелишь с наслаждением онемевшими пальцами в кевлавровых перчатках и дожидаешься бригаду огнеметчиков - "чистку", тебе кажется, что самый счастливый человек - ты. И думаешь тогда: а что нам делать, зеленый шарик - он ведь для всех один! Что же нам делать-то? - Я тебе не досказал прошлый раз, как я стрелял из пулемета, из которого взводный якобы разнес какого-то гражданского. Он был не заряжен... Мы с Рексом дурачились. Я направлял на него пулемет, ловя на мушку, готовый нажать на спуск. Он побежал и заорал для смеху. "Не стреляй! Не стреляй!" Я нажал на спуск, раздался щелчок, и в этот момент Рекс споткнулся и упал. "Попал'" - это было первое, что я закричал вне себя от радости в тот момент. Я не думаю о случившемся сразу, но впечатления откладываются во мне, когда-нибудь всплывая. Вот и тогда, некоторое время спустя, я вспомнил об этом случае и подумал. "А если бы это была реальность?". Однажды ночью, на посту у Индии 3-9 часовой, мой знакомый парень, чуть не ударил меня запястной бронепластиной в живот, рукой я просто успел отбить зазубренную грань. Все произошло лишь оттого, что я забыл пароль. Но я даже не испугался, не успел, не испугался и после, у меня был такой настрой: "Здесь с тобой может всякое дерьмо произойти!" Я просто сказал ему "Больше так не шути, сумасшедший!" Часто бывает, что на караульных нападают опустившиеся гражданские, чтобы отнять оружие. У нас был один случай. Часовому эта тварь проломила кирпичом голову и, взяв винтовку, смылась. Подняли весь взвод, и мы по двое, по нескольку человек, прочесывали каждый барак, каждый дом, заглядывали в каждую квартиру. И каждый знал: безумец будет стрелять. Мы оцепили район и перекрыли все дороги несколькими кордонами с поддержкой бронетехники. Чтобы останавливать машины, на дорогу выходил чернодозорец и стоял на ней, не двигаясь, с опущенным вниз стволом М-16, пока машина не тормозила перед ним. Они не имели права отходить, хотя любой знал, что, может быть, бандит именно в этой машине, которая мчится на него. Однажды я слышал, когда офицеры распекали солдат за недисциплинированность и другие провинности, один офицер вдруг сказал другому: "Вот вы ругали Галлахера, а вы могли бы не дрогнув стоять, когда на вас мчится Хаммер не сбавляя скорости? "Что вы этим хотите сказать?" - спросил другой раздраженно. "А то, что, когда мы ночью останавливали на шоссе машины, одному дегенерату, водителю хамви, не понравилось тормозить для проверки через каждые десять километров, и он погнал на полной скорости через посты. Наш пост был последний. Я сказал Галлахеру задержать его во что бы то ни стало. Он вышел на дорогу и встал, опустив ручной пулемет. Хамви мчался, не сбавляя скорости, и остановился, так взвизгнув тормозами, что у меня душа в пятки упала, лишь в полуметре перед солдатом. Когда я это увидел, господин капитан, я был готов этому Галлахеру задницу лизать, вот что!" - Его, к слову, произвели вскоре в полевые командиры. Ты спрашиваешь, как тот кот, о котором говорил я тебе? Сожгли в топке, живьем, как Жанну Д'арк. Он на некоторое время замолк. В противоположном доме слабо светились отдельные окна - хозяева опасались включать свет. Живем как дикари, по законам джунглей... Вздохнув, тихо сказал: - Так и торчать нам в темноте. Ну да ладно, поговорили и хватит, мне пора... Пейджу оставалось жить три дня - сбежавший подопытный разорвал его практически пополам. Нет, это вам не смерть от пули, не корчишься в осенней грязи вперемешку с пеплом, не собираешь кишки по выщербленной взрывами мостовой - это просто с противным хрустом рвутся мышцы. Невероятно мучительно, зато быстро... В бою - другое дело. В глазах все плывет. Из головы разом вылетают все мысли, словно их прошибло звуковым ударом. По спине проходит холодная судорога, какая-то немая боль пронзает все тело. Ноги подкашиваются, но ты неумолимо бежишь вперед, отчаянно размахивая руками, чтобы не упасть. Никакого страха, лишь тупое чувство самосохранения обладает твоим оглушенным разумом, порывая идти только вперед, добраться до ближайшего укрытия, перезарядить винтовку... Чувствуешь, как немеет спина от сильного свинцового удара, как по нему стекают капли крови. Это невыносимо, всю спину словно жжет раскаленным углем. Однако ты уже почти к этому привыкаешь, и даже наивно полагаешь, что успеешь. Но ты не сделал даже пяти шагов… Он появился из ниоткуда, поливая все свинцовым ливнем, сметая блокпосты и роботов-турелей, одним ударом переворачивая танки... Разящий звук канонады влепляется в слух, корежа, искажая твои чувства. Очередная свинцовая убийца с болезненной быстротой врезается в спину, прикрытую стандартным броником Дозора, создавая на земле под твоими еще стоящими ногами причудливые брызги прекрасного алого цвета. Ты останавливаешься и шатаешься. Ты не в силах больше бороться, понимание, что если ты просто упадешь, то все закончится, тебя подбадривает, словно завлекает в свои нежные объятья... Но живая мысль, рождаемая слепой и наивной надеждой говорит тебе: «Беги!». И ты снова бежишь, хотя на самом деле всего лишь, слегка шатаясь, бредешь дальше от своего убийцы, словно зараженный - тупая оболочка из мяса и костей, некогда бывшая человеком. Ты уподобляешься ему... Ноги подкашиваются, в глазах темнеет, из рта доносится прерывистое дыхание. Пытаешься тщетно встать, провоцируя невыносимую боль во всем теле. И тут вдруг к тебе кто-то стремительно приближается. Кто-то очень быстрый и свирепый, практически неуязвимый. Ты что-то хрипло говоришь, явственно чувствуя во рту железный привкус крови. Ты понимаешь, что это он. Ты винишь его в смерти товарища, но он темно-зеленой молнией проносится мимо, даже не обращая внимания на агонизируещее насекомое. Убийцы всегда возвращаются на место преступления, но вот цели, которые они преследуют, у каждого свои... - Он уже вывел из строя большую часть коммуникационных систем!!! Сэр, он всех перебьет!!! - доносящиеся из рации вопли неожиданно сменяются смачным чавканьем и грохотом взрыва. Я открываю глаза. Освещение мигает, стены базы вздрагивают, с потолка сыплется пыль. Где-то грохочет детонирующий боезапас, повсюду суетятся люди. Я, постукав костяшкой согнутого пальца по блестящей поверхности, надеваю шлем. С шипением встает на свое место щиток визора, перед глазами синей полоской рябит его матрица. Все системы в норме, заряд батареи 100%. Сейчас я - безликое чудовище, предназначенное лишь для одной задачи... Такой же безликий ученый, смотря на меня сверху вниз, что-то подкручивает за моей спиной. Я вижу лишь его голову, облаченную в маску костюма высшей биологической защиты. Его обеспокоенный голос с треском пробивается сквозь переговорник: - Как вы себя чувствуете? Я вдыхаю полной грудью. Тихо вздымаются бронепластины, перетянутые ремнями. Установка, повинуясь невидимому движению моего куратора, наконец, освобождает меня. Гудят сервомоторы, манипуляторы, клацая, отсоединяются от спинной брони. Я тяжело встаю на ноги, и ученый невольно отшатывается. С высоты полутора человеческих ростов он кажется карликом... Я усмехаюсь и облизываю пересохшие губы. Хочется по привычке сплюнуть, но в шлеме это делать не совсем рационально. Звуки, доносящиеся из моего рта, вышедшие из гипертрофированных легких, напоминают рокот танкового дизеля: - Как монстр... Орион 1-1 к бою готов.