Lose Control

Ночной клуб «Фата-Моргана» располагался в самом центре Токио. Не было яркой вывески, приглашавшей прохожих посетить его, не было рекламы по радио или телевизору, и люди, мирно спящие в своих кроватях по ночам, обычно не подозревали о его существовании у себя под носом. О «Фата-Моргане» слышали многие, как о месте, в котором собираются самые яркие личности Улиц, но кто мог предположить, что вход в него — неприметная дверь в неказистой кирпичной пристройке к пестреющему огнями гипермаркету? Фонари и вывески освещали желтоватым широкие тротуары, и лишь небо темно-синего цвета предупреждало о том, что ночь окутывала город. До «Фата-Морганы» оставалось три метра, и Тсуна, тащивший огромный прожектор, успокаивал себя этим. Вилка на конце длиннющего шнура била его по ногам, и он, вытягивая шею, чтобы разглядеть дорогу и не споткнуться, недовольно пыхтел. Гокудера, нагрузивший себя одной лишь тряпичной сумкой через плечо, шел рядом с ним с невозмутимым видом и в сторону товарища даже не смотрел. — Напомни, почему эту тяжеленную громадину несу я? — Потому что сегодня я — творец, а ты — ни на что не годный ассистент. Тсуна фыркнул, бросил на Гокудеру возмущенный взгляд и тут же запнулся, стремительно приближая свои ношу и голову к земле. Хаято, разумеется, кинулся спасать прожектор, и Тсуне ничего не оставалось, кроме получения ещё одного синяка. — Правильно Ямамото говорит, злой ты, — пробурчал Савада, прислоняясь уставшей спиной к рыжей пыльной стене. Гокудера весело хмыкнул и зазвенел ключами, отпирая замок, а потом распахнул для Тсуны дверь. На темной лестнице, уводящей желающих посетить «Фата-Моргану» глубоко под землю, прожектор нес Хаято. — Ты уже бывал тут раньше? — спросил он друга. Тсуна отрицательно покачал головой, внимательно осматривая зал, в который они спустились. Голый бетон, лампы под потолком, стойки для спецэффектов по углам, четыре стены. К одной была прижата лестница, к другой — возвышение, на котором громоздился диджеевский пульт. Одна не просматривалась, скрытая от глаз рядами бумбоксов, и ещё одна оставалась совершенно пустой. Её-то и пригласили расписать Гокудеру. Он, медленно приближаясь к стене и копаясь в своей сумке, отдавал Тсуне указания: свет не включать, прожектор к розетке присоединить, небрежно брошенные на пол баллончики с краской расставить, прожектор врубить, подойти к нему, Хаято, встать в нужную позу и место на листе фанеры, где заканчивается его танец, и не ныть. — Ну, Гокудера-кун, — прохныкал Тсуна, награжденный злым взглядом. — Ты что, другую модель себе найти не мог? — Не мог, — подтвердил рассерженный Хаято. — Это же фишка твоего танца, дубина. Не отлынивай. Савада тяжело вздохнул и, скинув кроссовки, покорно ступил на фанеру. Гокудера похмурился, прикидывая что-то, и в итоге поставил едва заметную красную точку между ступней друга. — Точно здесь закончишь, понял? — грозно спросил он. Тсуна с видом великомученика закивал и, повздыхав, замер в фризе — будто завис низко над полом на невидимом ковре-самолете, лежа на боку; правая рука, согнутая в локте, упиралась ему в ребро и была единственной опорой, левая же обхватывала правую ногу позади вытянутой вверх под прямым углом левой. — Продержись двадцать пять секунд вместо обычных семи, я за них управлюсь. Ты же будущий уличный Король? Вот и давай. Время пошло. Прожектор бил слепяще-белым светом Тсуне в глаза. Он отбрасывал его силуэт тенью на голую серую стену, и Гокудера за несчастные двадцать пять секунд проделал просто ювелирную работу — обвел контур савадовской фигуры краской. — Готово. Тсуна со стоном повалился на пол. Полежал немного на спине, отдыхая, потом перевернулся на живот, подпер голову руками и уставился на Гокудеру мирно, как на облака в солнечный летний день. Хаято к нему не повернулся, не оторвался от работы, превращая контур в темное пятно. — Твой опекун всё ещё шифруется? Савада фыркнул довольно и как-то счастливо. — Ага. Нашел его сегодня утром на кухне, он со злющим таким видом пил кофе и даже не думал самостоятельно разогревать завтрак, представляешь? Меня ждал. Я так испугался — просто ужас! Мы же с ним обычно даже не сталкиваемся, ты знаешь. Реборн просыпается к обеду и приходит поздно, когда уже сплю. Так вот, он сказал, что едет в командировку в другую префектуру и его не будет два дня. — Может, и правда едет? — Да ну, ты что! Нет, он не может. Он же Король девятого поколения, какая без него Церемония Выбора? Гокудера не ответил, полностью погрузившись в работу. Тсуна поджал губы и отвернулся. — Знаешь... — его голос прозвучал глухо и надтреснуто. Гокудера удивленно обернулся. — Что? — Хочу танцевать без маски. Хочу, чтоб он увидел мое лицо. Я ведь могу и не пройти в Кандидаты, и, возможно, это мой последний шанс открыться. Я ведь уже танцую нормально — даже, как говорят, хорошо. Я... — Ты чертов ослепленный идиот, — отчеканил Хаято, поудобнее перехватывая баллончик и возвращаясь к рисунку. «Как точно», — подумал Тсуна. «Ослепленный идиот». Они с Гокудерой проторчали в «Фата-Моргане» до полуночи. Надышавшегося краской Тсуну немного вело, и Хаято милостливо проводил того до дома в близко расположенном богатом спальном районе. Прожектор не тащил никто. — Завтра прогуляю школу, нужно закончить до полудня, чтобы слабая вентиляция вытянула запах. Прикроешь? — Ага. Скажу, что ты заболел? — Да. Скажи, что Бьянки опять отравила меня. Хаято окинул Тсуну взглядом — его огромный серый плащ, скрывающий нетипичную даже для пестрых токийских подростков одежду, кислотные кроссовки от качественной фирмы, перебинтованные запястья и отросшие взлохмаченные волосы. Потрепал последние рукой, вздохнул. — До завтра. — Пока, Гокудера-кун. Хаято ушел. Савада проводил его взглядом — ссутулившегося, засунувшего руки в карманы и по обыкновению мрачного, гремящего своими баллончиками в сумке — и с непонятной тяжестью на душе тоже зашел в подъезд. Хаято дома ждала Бьянки, его дома не ждал никто.

— Peter Brown – Dance With Me

Плохое утро начинается с вопля «Опаздываю!», обычное — с будильника, разглядывания новых синяков в зеркале и приготовления завтрака для опекуна, а хорошее — с музыки. Это утро Тсуны было замечательным. С отъездом Реборна в жизнь мальчика всегда врывались хаос и пьянящее ощущение абсолютной свободы. Не нужно было думать о том, как не создавать опекуну проблем; о том, как сделать так, чтобы он вовсе не вспоминал о его, Тсуны, существовании; о том, что домой нужно вернуться раньше, чтобы убрать чертовы два этажа богато и современно обставленной квартиры и организовать этому гаду ужин. Вместо адской круглой машины Саваду разбудил любимый трек, выставленный мелодией будильника на телефоне. Настроение прыгнуло выше облаков, сердце бухалось в горле — ведь сегодня великий день! — и даже традиционное падение с кровати картину мира Тсуне не омрачило. Тсуна танцевал, пока собирался. Дергался в такт, подвывал на отвратительном английском вечное «Танцуй со мной!»; устраивал баттлы со своим отражением в зеркале, пока чистил зубы; выкручивал в причудливых шагах ступни, напяливая мешковатые школьные брюки, безразмерный жилет и парашютообразную рубашку; прыгал и расплескивал молоко, заливая себе хлопья, потому что к черту готовку, когда ты — сам по себе! Танцевал он и на остановке, дожидаясь длинную белую электричку — отбивал каблуками туфель ритмы звучащих в наушниках треков. На полпути к школе неожиданно открыл, что забыл сумку с учебниками дома, посмеялся над собой и решил, что за ней не вернется. К черту все! «Танцуй со мной, танцуй со мной, танцуй со мной!» — Ты сегодня такой странный, Тсуна. Ямамото безмятежно улыбался. Они с Савадой, кутаясь в ветровки от холодного ветра — весна только месяц как началась — пили вытащенный из автоматов сок на крыше, болтали и любовались голубым небом — удивительно чистым и высоким, будто бы стеклянным. — Ночь сегодня будет особенная. Самая важная в моей жизни, веришь? У Ямамото заблестели глаза. Он явно сгорал от любопытства, но ничего не спросил, только шире улыбнулся. — Верю. Хочешь, помогу перебинтовать запястья? Тсуна посмотрел на него, вложив во взгляд всю свою благодарность. Каждый учитель посчитал своим долгом отчитать Саваду, сумку которого отобрали мистические хулиганы, а математик так вообще пообещал вызвать в школу его опекуна. Тсуне было откровенно плевать. Он только и делал, что мечтал о реакции Реборна, смотрел в окно да ещё пальцами по дереву парты стучал, раздражая сидящих рядом одноклассников. Савада попрощался с Ямамото и сбежал домой репетировать сразу после того, как прозвенел звонок с последнего урока. Прогнал весь танец четыре раза, попробовал импровизировать под случайные треки, прогнал ещё раз и без сил упал на диван в просторной светлой гостиной. Зашедший за ним Гокудера в семь вечера таким его и нашел: взмыленным, раскрасневшимся и безмятежно спящим. А ещё с перебинтованными запястьями. Разозлился, что их с Савадой священный ритуал на удачу сегодня проделал какой-то бейсбольный придурок, далекий от Улиц, как Юпитер от Солнца, и пнул друга под ребра. — А? Что? Реборн... — пробормотал Тсуна сквозь сон. Хаято оглушительно громко фыркнул. — Вставай, ну. Потом свои эротические сны досмотришь, нам через два часа выходить. Тут же распахнувший сияющие возмущением глаза Тсуна залился краской и попытался пнуть стоящего рядом Хаято. Оплошал и, в итоге, свалился с дивана. Сел на пол, скрестил ноги, внимательно осмотрел друга. Приметил тошнотворно сильный запах краски, заляпанную цветными кляксами одежду и маленькое пятнышко на светлом кончике носа; вздохнул и покосился на Гокудеру хитро-хитро. — Что, разбудил, чтобы в душ вместе пошли? Отмывали тебя от краски, меня — от пота? Хаято со всей силой запустил в Тсуну подушкой и исчез на лестнице, ведущей на второй этаж. Тсуна засмеялся, завалившись на спину, и стал думать о грядущей ночи, отметая в сторону желание подняться и прогонять-прогонять-прогонять танец до потери сознания. Гокудера вновь показался в гостиной через пятнадцать минут, совершенно чистый, приятно пахнущий мятой и ещё табачным дымом — он, наверное, даже покурить успел. Привалился плечом к косяку и бросил на взволнованно-мечтательную рожицу Тсуны насмешливый взгляд. — У нас есть полтора часа, чтобы тебя собрать. Савада резко выдохнул и поднялся, отбрасывая прижатую к груди подушку. Самая важная для него ночь начиналась.