Дело было вечером

Игривая, живая музыка заполняла собой довольно большое, заставленное столиками и нарядными тахтами помещение, в котором, как и всегда, царило веселье. Ловкие пальчики девушек, исполнявших роль музыкантов, перебирали тонкие и изящные, как их талии, струны арф, легко стучали ладошками по бубнам; другие дудели в маленькие дудочки, чуть покачиваясь из стороны в сторону и сверкая большими глазами. Среди посетителей не было ни одного недовольного лица. Губы мужчин расплывались в радостных улыбках, когда мимо них с подносом проходила очередная хатун, в яркой юбке, ничего толком не скрывающей. Кто-то просто тихо восхищался, кто-то, более дерзкий, или, правильней сказать, более пьяный, давал волю рукам и садил фаворитку к себе на колени, поглаживая по длинным, соблазнительно сладко пахнущим волосам. Но, все же, один из многочисленных «клиентов» был отнюдь не весел. Он сидел в самом дальнем углу публичного дома, сгорбив спину и безразлично глядя на поверхность стола. Едва заметно дрожащая рука подняла кубок с вином, которое сию минуту должно было исчезнуть, и поднесла его ко рту. Глоток – и кубок опустел, в десятый или одиннадцатый раз за вечер. Матракчи не считал. Он просто пил, пил, топя черную печаль в еще более черном вине, наслаждался его горьковатым вкусом и в то же время ненавидел его. Красные от выпитого алкоголя глаза то и дело закрывались, но Насух-Ефенди не позволял себе погружаться в царство милостивого Морфея. Вздрагивал, распахивая очи и оглядываясь по сторонам, словно пытаясь понять, где он, собственно, находится. Пульсирующая в висках кровь не позволяла Матракчи сосредоточиться на определенной мысли, и они, словно листья, гонимые осенним ветром, беспорядочно метались в тяжелой голове. Чувство серого одиночества с каждым днем становилось все сильнее, а силы и желание бороться с ним слабели. Поначалу, когда только-только начали появляться мысли о том, что большую часть времени он проводит один, мужчина одергивал себя и посмеивался. Мол, иногда нужно и одному побыть. Думал, что друзья, в общем-то, не нужны – хватает ведь и знакомых с рынка. А что? Быстро обменяться новостями, посетовать на то, что ткани да крупы дорожают, иногда можно и в трактире встретиться. Большего было и не нужно, до поры до времени. Насух стал замечать, что, хоть он и находится среди людей, что разговаривает с ними, шутит и слушает шутки, холодное, до ужаса мерзкое осознание того, что ты одинок, никуда не уходит. Мужчина хотел было наверстать упущенное, но поздно: ему уже ничего не было нужно. Точнее, нужно было, но он разучился дружить. Дружба… Звучит как-то по-детски. Друг. Кто это? Наверное, тот, кто возьмет за руку и поведет вперед, когда кажется, что путь окончен и остается только повернуть назад или остаться на месте, не двигаясь; тот, кто скажет правду, когда окружающие лгут. Казалось было, у Матракчи такого человека нет. Однако… Именно об этом человеке Ефенди, безвольно повесив голову, думал весь этот долгий вечер. Пусть Насух обращался к нему почтительно, с поклоном и на «Вы». Пусть так, но Паргалы Ибрагим Паша был его другом. Суровым, не допускающем всякого рода вольностей, другом. « Паша… Не одобряет, да, он совсем не одобряет моего пьянства, но что мне остается? Я ведь… Сижу тут, он работает, наверное, а мне б еще выпить. Где хатун, и вообще, может, хватит уже. Пока не поздно, стоит уйти, и принесите же мне вина»! – сбивчиво носились глупые, не могущие сформироваться в нормальное предложение, мысли. −… и понимать не хочу, почему вероотступник, бывший христианин, управляет нашей великой империей! Френк* проклятый! – слова эти донеслись до Матракчи, словно сквозь непрочную стену сна. Лицо его тут же приобрело суровое, злое выражение, а губы так сильно сжались, что стали похожи на багровый шрам. Матракчи поднялся на ноги, даже не пошатнувшись, что было весьма странно. Дыхание его стало тяжелым, угрожающим, как у быка, готовящегося к нападению. Ярость смешалась с бурлящей кровью и вместе с ней потекла по венам. То, что какой-то жалкий невежа оскорбляет Пашу, настолько взбесило Насуха, что он был готов разорвать обидчика в клочья, и разрывать медленно, так, чтобы он успел почувствовать, что такое боль. Боль, горькая для него и сладкая для Матракчи. Вычислить того, кто распустил свой вонючий язык, было нетрудно, так как дерзкий мужчина продолжал монолог: − Уж не знаю, сколько ему осталось топать землю османов, но, надеюсь, недолго. Не понимаю, как наш повелитель мог подпустить к себе этого выродка, да еще и поручить ему управление нами! Это возмутительно! − Ты лучше бы прикрыл свой поганый роток, Ефенди, пока это я не сделал, - раздался дрожащим от праведного гнева голос за спиной неизвестного. − И извинись за свои слова. − Извиниться? – обернувшись, переспросил довольно таки молодой мужчина. − Перед тобой? Помилуй, Ефенди! Да тебя ноги не держат, сколько же ты выпил? Иди лучше домой, а то тебя, не дай Аллах, выносить придется. Лицо Матракчи сделалось спокойным, совершенно безразличным. Он молча выслушал незнакомца, а затем, занеся сжатую в кулак руку, произнес: − Шакал. *** Он открыл глаза и увидел темное ночное небо, усыпанное звездами. Тихо, слышно только биение собственного сердца. Голова болела так, будто на нее упал кирпич, и гудение в ней постепенно нарастало. Рука Матракчи коснулась правого глаза, и лицо тут же скривилось в гримасе боли – кажется, все пошло совсем не так, как планировал заступник. Издав тяжелый, протяжный стон, Насух-Ефенди уперся рукой о землю, напрягся и встал, вначале на колени, а затем и на ноги. Благо, рядом была стена, иначе Матракчи упал бы снова, и встать вряд ли бы получилось. − Если бы я не утащил тебя оттуда, они, наверное, запинали бы тебя до смерти. Услышав до боли знакомый голос, Насух содрогнулся всем телом и широко распахнул глаза. О, Аллах! Как же он сразу не увидел?.. Ибрагим стоял в паре метров от Матракчи, сложив руки на животе и приподняв брови в своей особой манере. − П-паша… Простите, я позволил себе распустить руки, мало того, я напился, я… − Я прекрасно знаю, что ты сделал, можешь мне не рассказывать. – прервал пламенную речь Насуха Великий Визирь, качнув головой. Какие сумасшедшие чувства метались в сердце Матрчаки! Говоря с Пашой, он всегда опускал глаза. Почему? Боялся. Он жутко боялся, что, встретившись с Ибрагимом взглядом, разглядит презрение, отвращение. И тогда ему останется лишь сгореть от стыда. Насух любил, так любил, когда улыбка трогала прекрасные губы Ибрагима, а в его глазах зажигался огонек теплоты; любил, приходя в покои Визиря, видеть его за столом с книгой в руке. Он выглядел таким расслабленным, уставшим и в то же время счастливым, довольным. От мелодичного голоса Паши по спине Насуха всегда бежали мелкие мурашки, а сердце билось с просто невероятной скоростью, словно желая покинуть тело и оказаться в руках этого великого человека. Единственным желанием Матракчи на данный момент было рухнуть на колени и жадно припасть к холодной руке Ибрагима горящими от постыдного желания губами, и стоять так долго, упиваясь им, наслаждаясь им. Просить прощенья за разочарование, обещать, что такого больше не будет. « Скажите что-нибудь, Паша… Не мучайте меня своим молчанием, прошу». Он вспомнил, как они сражались на матраках. Насух проигрывал, всегда проигрывал. Его завораживал, отвлекал дразнящий взгляд Ибрагима, и он не мог думать о каких-то там ударах. Да и вообще, можно ли ударить его? О, как великолепен Паша в кожаном доспехе и шлеме, наступающий на него. Матракчи хотелось, чтобы он побеждал, чтобы сверху вниз глядел, улыбаясь. Чтобы, после победы, подниматься помогал, подавая свою благословенную десницу. − Почему я всегда все прощаю тебе, Матракчи? Внезапный вопрос Великого Визиря разрезал воздух, заставив Ефенди покинуть теплый мир воспоминаний о последней дуэли. - И свалился же ты на мою голову, Насух-Ефенди… - устало вздохнул Ибрагим, подходя к мужчине поближе. Сердце Матракчи болезненно екнуло, ладони обильно покрылись потом, как и красное от волнения лицо. Неужели сейчас все его мечты воплотятся?.. Но нет. Ибрагим лишь потрепал друга, только друга, по плечу, и развернулся, ничего более не сказав. Насух долго смотрел Паше вслед, подавляя желание броситься за ним, остановить, рассказать о своих чувствах… Ведь, иначе, они могут просто разорвать его на части. Но не бросился, остался стоять у стены, чувствуя, как горячие слезы потекли по щекам. Немного безрассудства… Нужно просто немного безрассудства.