Часть терапии

Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту. Я почти научилась блокировать свое сознание и наутро не помню ни одного кошмара, но не сплю дольше трех часов, даже если пью прописанные докторами успокоительные лекарства. Теплые объятия Пита тоже больше не спасают. Я знаю, что все уже не так, как было раньше, что он не будет пытаться задушить меня во сне, но в коконе его рук ощущаю что-то, похожее на клаустрофобию. Пит понимает это и старается ограничить тактильный контакт со мной настолько, насколько это возможно, хоть я и вижу, что его это расстраивает. Меня не интересует политика, не интересуют новости, не интересует, привело наше восстание к чему-нибудь или не привело. Или я просто боюсь узнать правду. В любом случае, моя жизнь теперь больше похожа на жизнь животного с перебитыми лапами. Я все еще дышу, ем, живу, но это все не приносит мне удовольствия. Я не знаю, зачем продолжаю этот фарс. И тут в мою жизнь врывается ураган из Дистрикта 7. Понятия не имею, кто впустил ее, но Джоанна, очевидно, и не нуждалась в особом приглашении. Типичную фразу «чувствуй себя как дома» я могу засунуть куда подальше — она и так не особо стесняется пользоваться окружающими удобствами. В кресло Джоанна садится с таким лицом, будто ее пригласили, или это вообще ее дом. — Ну что, сойка, угрохала целую кучу людей и в ус не дуешь? — она спрашивает это почти равнодушно, как бы между делом, но почему-то это задевает меня сильнее, чем могла бы задеть откровенная злоба. — Да. Живу, словно в сказку попала, — ехидная фразочка выходит с хрипом, выдавая во мне человека, который слишком давно не говорил. Джоанна усмехается и бесцеремонно кладет ноги на стол, прямо на накрахмаленную белую скатерть. — Думаешь, Финник, Боггс и все остальные, как их там, погибли по твоей вине? — этот вопрос она задает без любопытства, почти безучастно, будто ей вообще наплевать, умерли они или нет. Имя Прим она не упоминает. Я не хочу отвечать на этот вопрос, потому что единственно правильным ответом на него было бы «да», но мне сложно признаться в этом вслух. Тем более — перед Джоанной. Но она выжидающе смотрит на меня, и мой язык, предав мой разум, поворачивается сам собой. — Да. Скинув ноги со стола, она легко вскакивает и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, отвешивает мне пощечину. — Не смей так думать, идиотка. Это вина Койн, Сноу и прочих ублюдков, которые без зазрения совести манипулировали нами, как куклами, но никак не твоя. Я зажимаю уши, не желая это слышать, но она с силой хватает меня за запястья и рывком убирает мои руки в сторону. — Не надо игнорировать меня, солнышко, — злобно говорит она, и в этой ее интонации я слышу ту Джоанну, которую встретила на арене. Ту, которая переругивалась со мной по сто раз в день. Ту, которая притащила для меня Бити и Вайрис. Ту, которая огрела меня по голове и бросила на земле. Ту, которая спасла мне жизнь. Голова начинает гудеть, и я что-то невнятно мычу в ответ. Джоанна отмахивается от меня, как от назойливой мухи, и продолжает: — Ты виновата в этом дерьме не больше, чем я. Мы все были пешками. Ты не виновата в смерти Финника, как и Гейл не виноват в смерти Прим. Вот это — гораздо хуже пощечины. Это та самая истина, которую я меньше всего хочу слышать, потому что сама прекрасно все понимаю, но не могу смириться с правдой и принять ее. И я почти бессознательно яростно кусаю Джоанну в предплечье и толкаю ее в сторону. От неожиданности она слетает с кровати и ударяется головой о старый комод. Злоба в ее взгляде так же очевидна, как кровь, моментально проступившая на виске. Она кусает губу, смотрит мне в глаза и набрасывается на меня. После долгих дней лежания в состоянии эмоционального трупа мое тело реагирует не так хорошо и быстро, как могло бы, но отсутствующий тонус мышц компенсирует невесть откуда взявшаяся ненависть — не к Джоанне, а вообще. К ситуации, в которую я попала. К жизни, к которой меня теперь приходится практически принуждать. К политике, в которой никогда не будет справедливости, потому что на место президентов Сноу приходят президенты Койн. К Гейлу и его парашютам. К Питу, который приторно добр ко мне. Все эти эмоции, вскипающие внутри меня, я срываю на Джоанне, кусаясь, царапаясь и колотя кулаками ее по спине. Она не остается в долгу, отвесив мне еще пару резких пощечин и заломав одну руку за спину в силовом захвате. Свободной рукой я пытаюсь достать ее, но она сильнее. Она колотит меня легко, будто я — тренировочный манекен. В ее глазах я больше не вижу гнева, там что-то другое, что-то, чего я не могу понять. Как только я спускаю пар и успокаиваюсь, она быстро отпускает меня, и удары прекращаются. Я тяжело дышу, пытаясь понять, что только что произошло. — Прости, — на сбитом дыхании говорю я. Джоанна хмурится. — В этом ты тоже не виновата, идиотина. Я набросилась на тебя первой. Верно. Это все похоже на комплекс вины: я будто бы всем должна и всем причинила боль. Но одновременно я требую от окружающих то, чего не вправе требовать — спокойствие и защиту от переживаний, хотя бы в виде того, чтобы имя Прим при мне никто не упоминал. Джоанна плевать хотела на мои чувства. Как она когда-то сказала, не поддавать свои мысли и слова цензуре — ее терапия. Я киваю ей и вытираю бегущую из носа кровь. — Заметано. Довольная, она выдыхает и вытирает кровь на виске моим одеялом. Это повторяется каждый день: она приходит, говорит мне гадости, заставляет слушать правду, которую я не хочу слышать, ворошит в моей памяти события, которые я пытаюсь забыть, словно их и не было: войну, арену, гибель друзей. В конце концов, я начинаю задумываться над тем, что слышать правду — такая же терапия для меня, как для нее — говорить, потому что никто кроме Джоанны не может вызвать во мне такую бурю эмоций. Все берегут меня, как хрустальную вазу. Джоанна, с ее отсутствием такта и огненным характером, делает все, чтобы взбесить меня и вызвать во мне единственную эмоцию, на которую я все еще способна. Гнев. Постепенно ко мне возвращаются основные привычки: вставать с постели с утра, умываться, причесываться, завтракать. Я больше не валяюсь в кровати целый день и не жалею себя. Мы с Джоанной часто деремся, и каждый раз после этого я чувствую себя немного легче. Пит только качает головой, когда видит карту синяков на моем теле и лице, но не вмешивается — неизвестно почему. Джоанна как-то сказала, что у Пита комплекс наседки и он носится со мной, как со своим птенцом. Это взбесило меня, и мы подрались, но если посмотреть на ситуацию объективно, она была права. Хотя, конечно, я не собираюсь ей это говорить. Джоанна задерживается все чаще. Ее нехитрые пожитки находят себе место у меня в комоде, из которого она бесцеремонно вытряхнула все мое нижнее белье, самые позорные, по ее мнению, экземпляры, развесив на люстре. На эту выходку я только нахмурилась, а вот Хеймитч, кажется, оценил кретинскую шутку. Впрочем, в его чувстве юмора я и не сомневалась. Так вот, Джоанна фактически живет у меня, и это, как ни странно, совсем не стесняет меня. Она уже не такая невыносимая соседка, как тогда, в тринадцатом дистрикте: не требует морфлий, не орет, старается мыться. Однажды она забыла запереть дверь в ванную, а я шла за полотенцем, по дороге придумывая тысячу и один способ задушить им Джоанну. Даже не задумываясь о том, что в душевой может быть кто-то живой, я дернула ручку двери и резко вздрогнула, увидев голую Джоанну под струями душа. У нее, без сомнения, красивое тело, но ее тело - последнее, на что я обратила внимание. Лицо Джоанны выглядело так, будто она принимала кислотную ванну или лично отпиливала свою руку, а не принимала душ. Осторожно закрыв дверь, я спешно отошла подальше. Джоанна вряд ли захотела бы, чтобы кто-нибудь видел ее в таком состоянии. Никто не понимает меня так, как она, и я никого не чувствую настолько же хорошо, как ее — эта мысль оглушает меня дождливым вечером, когда мы обе слишком устали, чтобы драться или придумывать колкости. Я и Пит вместе работаем над книгой о растениях: он иллюстрирует, я объясняю ему, что именно нужно нарисовать и пишу объяснения. Джоанна сначала зевает, а потом лениво заглядывает в наброски Пита и усмехается. — Что смешного? - сердито спрашиваю я. Она пожимает плечами. — Просто увидела кое-что знакомое, расслабься. Я заглядываю в рисунок Пита, чтобы убедиться, что Джоанна не имела в виду ничего пошлого и не хотела выставить меня дурой. На рисунке — дерево. Такое я видела всего пару раз, но отец говорил, что его кора используется людьми для целебных отваров. И тут до меня доходит, что Джоанна — из седьмого дистрикта, а значит, в деревьях разбирается получше, чем я. Просить ее помогать у меня и в мыслях нет — поднимет на смех, но она и сама уже берет чистый лист бумаги и лениво набрасывает на нем что-то. Я не мешаю ей, просто украдкой смотрю. Через пять минут она показывает мне зарисовку, не такого качества, как у Пита, но вполне хорошую, самое главное — понятную, и маленький комментарий о том, чем то дерево, которое она изобразило, может быть полезно людям. Мы с ней на секунду встречаемся взглядами, и я вижу в ее глазах то, чего раньше не замечала: застенчивость, желание быть полезной и нужной кому-то, тоску. Задавив в себе природный инстинкт пожалеть ее, я просто киваю ей и указываю на стопку бумаги. Она серьезно кивает в ответ и принимается за работу. С того момента я знаю, что мы союзники, объединенные не только общей ненавистью ко всему и всем, что сломало наши жизни, но и общей растерянностью, печалью и болью. Я мыслю, как старуха, жизнь которой уже подошла к финалу, а ведь мне еще так мало лет. Джоанна наверняка придумала бы что-нибудь ехидное по этому поводу. Когда Джоанна уходит куда-то, не удосужившись уведомить о своей отлучке, Пит говорит, что чувствует себя лишним, а я убеждаю его, что это не так, хотя сама в глубине души уже не уверена в этом. С ним я будто задыхаюсь. Старею. Становлюсь хрупкой под его почти материнской опекой и гиперзаботой. В голове мелькает мысль о том, что я не хотела отпускать Пита или Гейла потому, что они оба были мне нужны и дополняли друг друга: спокойный ласковый Пит и непримиримый, яростный, упрямый Гейл. Когда один не уравновешивает другого, я испытываю приступы удушья. По одиночке и не в стрессовой ситуации они оба давят на меня: один – находясь рядом, другой — все время в моей голове, и единственное время, когда я могу отвлечься от этого давления — время, которое я провожу с Джоанной. Пит подсознательно понимает это и не навязывается. Его благородство бесит еще сильнее. Под конец я уже думаю, что было бы неплохо навалять и ему, но тут возвращается Джоанна — с букетом свежих оскорблений для меня. Мы лаемся и даже не замечаем, как Пит тихонько пробирается к двери и уходит. Джоанна злобно сверкает глазами и припечатывает: — Так и сдохнешь старой девой, идиотка. В кои-то веки кто-то на тебя позарился, а ты делаешь лицо кирпичом и воротишь нос. Хватайся за свой последний шанс. — Да пошла ты. У тебя-то вообще нет никакого шанса, — я парирую легко, предсказуемо, но Джоанну все равно перекашивает, и она с рычанием набрасывается на меня. Я колочу ее спину, пытаюсь сбросить ее вес с себя, испытывая почти экстаз. В такие моменты Джоанна для меня — не Джоанна, а образ всего дерьма, свалившегося на мою голову с момента смерти отца. Я вцепляюсь ей в шею ногтями, кричу, пытаюсь вырвать едва отросшие, короткие волосы, но она снова берет вверх и с силой ударяет меня затылком о ножку стола. — Думаешь, самая умная? — шипит она, приближая свое лицо к моему. Я чувствую ее тяжелое дыхание на своей коже и отвечаю на яростный взгляд вызовом. — Поумнее тебя. Она еще раз бьет меня о ножку стола, и я понимаю, что ей ничего бы не стоило скрутить мне шею. Ни пытки Капитолия, ни жизнь впроголодь не уменьшили ее физическую силу. Но она бьет меня не сильно, только подзадоривая, не причиняя телу никакого вреда. — Нахрен мне сдался тюфяк вроде твоего Пита? Подтирать мне задницу? - ехидно спрашивает она, почти касаясь носом моего лица. — Уверена, что с этим ты сама прекрасно справляешься, — пыхчу я, безуспешно пытаясь вырваться из ее стального захвата. Она усмехается. — Тебе он тоже не нужен, да? Мы похожи, Китнисс. Признайся, что и тебе уже поднадоел твой женишок, но ты не можешь сказать ему об этом из-за своего чертова комплекса мученицы. Ты всегда будешь у него в долгу. — Пошла ты, - с ненавистью отплевываюсь я, но знаю, что скрыть ужас в глазах не успеваю. Она разгадала мои мысли и чувства быстрее, чем я сама осознала их, и понимает это. Ее ухмылка становится совсем гаденькой, а потом она неожиданно целует меня. Вернее, это больше похоже на укус. Моя ярость быстро сменяется шоком, и я автоматически отвечаю на поцелуй так, как отвечала на поцелуи Пита, выставленные на потеху Капитолию — неискренне и вяло. Она чувствует это и меняет темп поцелуя на более медленный, нежный, и только тогда я понимаю, что это не сон, не эффект наркотика и не шутка. Джоанна правда целует меня. Как только она чувствует перемену в моем настроении, темп снова сменяется на бешено-страстный. Я отчаянно хватаюсь руками за ее куртку, вдыхаю воздух носом, ртом, пользуясь короткими передышками, ерзаю по полу. Это почти животное состояние. Арены не было и нет. Пита нет. Гейла нет. Есть Джоанна, ее прерывистое дыхание, хриплый голос, куртка, пропахшая какой-то дрянью вроде сигар, которой снабжает ее Хеймитч, есть мое звериное желание. Желание чего? Я сама не понимаю. Джоанна целуется неаккуратно и торопливо, и я почти успеваю подумать о том, что, возможно, она вообще делает это впервые. Почти. Я не очень-то хорошо могу думать, когда ее сильные руки судорожно снимают с меня рубашку. Я проклинаю и ненавижу все пятнадцать пуговиц, с которыми мы обе пытаемся справиться дрожащими пальцами. Джоанна пытается снять куртку с себя, но я протестую: мне нравится запах табачного дыма и натуральной кожи. Все, что происходит потом, мы обе делаем на первобытных инстинктах: ласки, поцелуи, укусы, стоны. Мое тело резко дергается, и я забываюсь от почти болезненного удовольствия. Ни от наркотиков, ни от еды, ни от чего я не получала таких ощущений. Никогда. Джоанна вздрагивает, хватая ртом воздух, и в этот момент она почти красивая — такая, какой должна была быть, если бы не озлобилась и не ожесточилась. Она обессилено падает на меня, шумно втягивая носом воздух, и я запускаю руки в ее волосы. Это немного смешно, если учесть, что всего несколько минут назад я была готова снять с нее скальп. Я не знаю, что сказать, и нужно ли говорить. Она тоже. Мы просто вдыхаем и выдыхаем, трогаем друг друга, пытаемся опомниться. Это повторяется еще и еще. То, что Джоанна делает со мной, отрезвляет сильнее драки. Мы пробовали делать это нежно, но нежность, очевидно, не то чувство, на которое мы обе способны — пока, во всяком случае нет, и то, что происходит, происходит быстро и страстно. Я не знаю, как это назвать. Пит наверняка знает, но он последний человек, к которому я обратилась бы с таким вопросом. После мы обе расслабляемся и успокаиваемся, и вот как раз это состояние похоже на нежность больше всего. По силе и интенсивности это похоже на любовь, которую я испытывала к Прим, но характер чувства совсем другой. Я ничего не понимаю в этом и, наконец, сдаюсь, отказываясь в этом разбираться. Мы обе просто плывем по течению — какая ирония, если учесть, что Джоанну теперь силком не заставишь плавать. — В детстве я любила книги, — задумчиво говорит она, когда мы вместе (без Пита) сидим голые на моей кровати и перебираем новые зарисовки для справочника. — Мама выторговала одну у старьевщика за пару монет и бутылку настойки. Глупая была книжка, но это было лучшее, что мы могли себе позволить. Я залистала ее до дыр, а потом додумывала сама, что еще могло случиться. Правда, у меня не очень-то с фантазией. Я слушаю ее внимательно, осторожно водя руками по ее телу. У Джоанны много шрамов: ни Капитолий, ни врачи Дистрикта 13 не позаботились о том, чтобы скрыть их. Конечно, она-то не была сойкой-пересмешницей. Эти шрамы нравятся мне. Из шрамов в районе живота складывается чудной узор, и я провожу по ним пальцем, стараясь запомнить каждую мелочь. Джоанна сонно вздыхает от удовольствия и неловко берет мою руку в свою, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. Я никогда не считала себя человеком, который любит тактильный контакт. Скорее, прикосновения людей вызывали во мне панику, но это приятно и уютно, и я иду на риск: прижимаюсь к ней всем телом и утыкаюсь носом в ключицу. Сначала все ее тело напрягается, но на выдохе она заставляет себя расслабить мышцы и быстро целует меня в макушку. В такие моменты я вспоминаю арену-часы и соек-пересмешниц. «Я не такая, как вы все. Не осталось никого, кто был бы мне дорог», — кажется, так она сказала тогда. Интересно, сейчас сойки вызвали бы у нее панику? Я быстро отгоняю эту мысль, она слишком болезненная и вызывает много неприятных ассоциаций. Джоанна сонно вздыхает, и я понимаю, что мы правда уже засиделись. Давно пора было лечь спать. — Останешься? — неуверенно спрашиваю я. Она удивленно приподнимает бровь. — Я вроде как и так здесь живу. Я качаю головой. — Я не об этом. Останешься тут, со мной? Джоанна растерянно переводит сонный взгляд на расправленную кровать и понимающе ухмыляется. Только в ее реакции нет ехидства и насмешки. На самом деле, сложно даже назвать это ухмылкой. Скорее, это улыбка — в том смысле, в котором Джоанна Мейсон вообще способна улыбаться. — Ничего не имею против. В эту ночь мне удается спокойно проспать шесть часов — настоящая роскошь.