Obeying

      Вот уже как месяц Легион отстаивается в тени не занятый ничем важным. Все дело в том, что финансирование со стороны правительства было приостановлено с тех пор, как пятьдесят пятая экспедиция вернулась, принеся с собой лишь четыре обернутых в тряпье трупа. И никаких хороших новостей, никакого продвижения. Естественно, им сказали, что деньги нужны на нужды и благоустройство народа, но командор уже давно научился видеть в людских глазах то, чего не видят другие. Тогда, за столом переговоров сидело пятеро – он и четыре представителя высшего чина, он и четыре твари имена которым: насмешка, алчность, презрение и безверье. Уже тогда он прекрасно осознавал, что деньги налогоплательщиков пойдут в карман каким-нибудь завравшимся снобам, а ведь все могло быть куда лучше. Они могли бы организовать очередную экспедицию, опять попытать счастья. Ирвин морщится и покачивает головой, какая разница? Все равно ничто не изменится, если он будет думать о том, что могло бы быть, надо думать о том, что происходит сейчас. А сейчас происходит кое-что очень редкое и странное – изнывающие от безделья разведчики. Почему редкое? Почему странное? Потому что человек, искренне рвущийся за Стены и знающий о том, что он, вполне возможно не вернется обратно, и которого заставляют бездействовать – это странно. Бойцы у него ничего не спрашивают, но командор видит их скучающие, полные голода взгляды, он видит их повсюду: когда выходит из кабинета, когда принимает пищу, или, как сейчас, когда тренируется с ними бок о бок. Во всяком случае, Ирвина радует хотя бы то, что разведчики даже не думают о том, чтобы расслабляться: каждодневные тренировки, жесткий режим по которому они продолжают жить, даже не смотря на факт их незанятости – все это как дань благодарности Легиону, все это как беззвучное: «Уже скоро мы дадим врагам человечества бой». Ну, а пока что им приходится отстаиваться в тени. И ждать своего часа.       — Что-то не так? О чем-то плохом задумался или Леви что-то не так сделал? — Ирвин поднимает голову вверх и, улыбнувшись уголком губы, принимает из рук Майка полотенце, накидывает его себе на шею и кивает головой приглашая присаживаться рядом. Помощник незамедлительно занимает указанное место и шумно отпивает из фляги.       — Задумался. Почему ты решил, что Леви сделал что-то не так? — Ирвин ловит себя на мысли о том, что все время, пока он думал, да и сейчас тоже, он наблюдает за тем, как капрал неспешно разминает свое и без того гибкое, поджарое тело. Командор чуть склоняет голову к плечу, с тихим упоением наблюдая за тем, как проступают под светлой кожей мышцы косого пресса, как вырисовываются на спине Леви бугорки позвоночных костей, как он сгибается, наклоняясь вперед, и обхватывает руками икры, как незаметно морщится от боли в подколенных сухожилиях.       — Вот опять. Такое ощущение, что ты его, прости за выражение, хочешь съесть, что ли? Очень уж голодный у тебя взгляд. Точно ничего не случилось? Хотя, чего я спрашиваю? Ты сможешь и сам разобраться. Ладно, тут я закончил, так что пойду, разберусь с отчетами, — Майк улыбается все так же жизнерадостно, закручивает крышку фляги и, козырнув пальцами, поднимается с места, после чего неспешной походкой удаляется в сторону выхода, вновь оставив Ирвина с его мыслями. Только теперь командор думал совсем не о проблемах, которые им доставляет правительство, он думал о том, на кого смотрит, как оказалось, с неутолимым голодом во взгляде. Была в словах Майка доля правды, помощник, как и всегда, доказал свою полезность, хотя и сам, наверное, не подозревал об этом.       Все началось месяц назад, ровно тогда, когда вернулся неполный состав пятьдесят пятой экспедиции. Они начали встречаться. Он и Леви, все это действо произошло настолько сумбурно и нелепо, что в голове командора сейчас всплывали лишь смазанные, жалкие обрывки воспоминаний и чувств, которые он испытывал в тот миг. Он и сейчас не до конца понимает, почему Леви выбрал именно его – может быть дело в какой-то хитрой капральской логике, может быть в том, что в свое время Смит вырвал его, еще мальчишкой, из лап преступности, грязи и нищеты, а может быть, в чем-то другом. На данный момент Ирвин понимал только то, что он еще не заполучил Леви полностью, не сделал его своим, не подчинил до конца. Сейчас, в момент вынужденного затишья, не обремененный изнуряющей работой и продумыванием новой, более совершенной тактики, он остро чувствует в себе желание подчинить капрала, не смотря на его возражения и укоризну, вспыхивающую в льдистых глазах всякий раз, когда он пытается прикоснуться к этому отстраненному, хладнокровному бойцу. Ирвин терпелив, он умеет ждать, он может понять, но он всего лишь человек, и его сила воли далеко не бесконечна, как может показаться. Ирвин не может сказать, что он искренне любит капрала. Но ему, как и всякому, нужен тот, кому можно будет спокойно открыться, тот, к кому можно будет прийти в поиске хоть какой-нибудь заботы, с кем можно будет расслабиться. Как личность, в которой лидерские качества переваливают едва ли не через край, он привык добиваться того, чего хочет – будь то смерть титана или власть над кем-либо. Неважно, сколько придется потратить на это средств, времени и сил, неважно, каким образом он сделает это – для него цель является первостепенной, а средства достижения чем-то неважным и второстепенным. И если Леви не хочет подчиниться по-хорошему, ему придется действовать в другом ключе. В любом случае прошел уже месяц, ровно тридцать дней, порядка семисот двадцати часов на осмысление и выводы, а результатов нет.       Он поднялся с места неспешно, стянул с шеи полотенце и, промокнув лицо, откинул ткань на лавку, после чего направился в сторону капрала. Тот, почувствовав наползшую на себя тень, замер и медленно выпрямился, вопросительно смотря на Смита. Командор, молча, рассматривал его лицо: тонкие, хищные черты, узкие, бледные губы, нахмуренные брови и глаза, в цвете которых, казалось, смешались лед и сталь – опасность и нечеловеческий холод. Леви приподнял бровь, судя по всему, это начинало его раздражать, ничего страшного – потерпит.       — Собирайся, надо поговорить, — холодно и как-то уж совсем неприветливо отчеканил Ирвин и, развернувшись, направился в сторону главного выхода. Леви не потребовалось много времени. Уже через пять минут он, как ни в чем не бывало, шагал рядом с ним, удосужившись натянуть на себя майку и накинуть на плечи полотенце, лишь бы палящее июльское солнце не сожгло тонкую кожу до красноты. Когда капрал решил заговорить, они уже пересекали поляну по одной из вытоптанных бойцами троп, не так далеко виднелось одноэтажное строение, кажущееся покинутым из-за отсутствия рядом с ним людей.       — Ну и почему мы идем в конюшни? — голос у Леви равнодушен, но Ирвин лучше видит, чем слышит то, что хотят утаить. В случае капрала – подозрительность и волнение. Капралу это явно не нравится. Не только то, что его отвлекли, но и эта улыбка на губах Смита ему тоже не по вкусу, молчание Смита ему не по вкусу, расслабленность во всем существе Смита ему не по вкусу. Только дело в том, что развернуться и уйти он не может, он обязан соблюдать субординацию, он должен в обязательном порядке делать то, что приказал ему старший по званию, в данном случае – идти следом.       — Наберись терпения, Леви, все раскроется в свое время, так ведь? — добродушный взгляд командора с каким-то немым обещанием смотрит на лицо подчиненного. И Леви, невозмутимому и хладнокровному, в глубине души становится жутко. Потому что не может быть Ирвин добродушным, есть в этом какой-то подвох, только он еще не до конца понимает, в чем дело. Он, Леви, сейчас может только думать о том, что у командора опять появился какой-то план, какие-то свои мысли, которые он не имеет привычки открывать всем, кому не лень. Он с внешним спокойствием входит на территорию конюшни, оглядывается по сторонам, пусть и бывал тут немалое количество раз. Задерживает взгляд на Ирвине, который объясняет что-то Нессу, после смотрит за тем, как Несс, прихватив с собой напарника, удаляется с территории в сторону главного здания. Леви все еще не может понять, он пытается, силится, но все еще не понимает мотивов Ирвина, не понимает этой блуждающей улыбки на его губах. Ирвин говорит: «иди за мной», и он идет. Ирвин говорит: «жди», и он замирает на месте, останавливается прямиком перед дверью, за которой, должно быть, расположены денники, потому что даже здесь он чувствует этот сладковато-терпкий запах соломы, в этой конюшне остались лишь две лошади: его и Ирвина, и он слышит мирное фырканье животных. Не дожидаясь Смита, он входит в основное помещение и оставляет дверь за собой открытой, чтобы командор сразу понял, куда он запропастился. Капрал направляется к своему вороному жеребцу, который молчаливо и сдержанно наблюдает за действиями хозяина, Леви встает ногами на приставленный к двери стойла ящик и, слабо улыбаясь уголком губы, гладит бархатистую морду, смотря в темные, умные глаза животного.       Лишь в последний момент он заметил, как напряглось животное, как дернулась под его рукой крупная морда, как подернулся крупный, влажный глаз каким-то своеобразным, не похожим ни на что страхом. Леви не успел среагировать, но руки, ухватившие его под живот, уже не были неожиданностью. Зажав рот рукой, его потащили и затолкали в один из денников, отпихнули в дальний угол. Он услышал, как что-то упало на пол. Он чувствовал, как сотня колючих соломинок впивается в его тело тут и там. Он ощущал, как растекается в нем презрение и нежелание, как пробивается сквозь эти чувства еще кое-что ужасное – страх перед неизвестным. Вздрогнув всем телом, увидев нависшую над ним тень, он поднял загнанный, недобро горящий взгляд и усмехнулся. Попытавшись подняться, он был опрокинут обратно на пол болезненным тычком ботинка в грудь. Как жаль, что устав не содержит рекомендаций по поводу подобных ситуаций. Что ему делать – бежать или оставаться безучастным? Капрал равнодушно смотрит на присевшего рядом с ним Ирвина.       — Нам нужно поговорить о твоем поведении, Леви. Ты же ведь знаешь о том, что я могу быть весьма настойчив тогда, когда мне это действительно понадобится? — всего на долю секунды Ирвин задерживает взгляд на вздернувшихся уголках бескровных губ, всего секунды требуются капитану на то, чтобы поднять голову и красноречиво «ответить» на данный вопрос. Ирвин мрачно хмыкает, и тыльной стороной ладони стирает слюну со своей щеки, задерживает взгляд на влажно блестящей коже. Это было предсказуемым итогом. Он тянется к тому, что уложил на пол, тихо бренчит железо и скрипит кожа. Леви с неприкрытым раздражением смотрит на зажатый в руке Смита трензель, к которому уже прикреплены тонкие, кожаные нащёчные ремни, он задыхается от гнева, и уже заранее – от стыда. Капрал вновь рвется подняться на ноги, отпихивает от себя руки усмехающегося Ирвина, извивается, рычит, но все равно оказывается прижатым к полу, Ирвин придавил его к полу своей массой, прижал коленями его запястья, практически распял, оставив движимыми только ноги, но ноги Леви сейчас мало чем помогут. Металл клацает о зубы, обжигает небо холодом, вжимает язык в челюсть, трензель мешает закрыть рот полностью, ко всему прочему ремни впиваются в кожу щек и висков, обхватывают голову и сходятся где-то на затылке.       — Ты же ведь знал, что к этому все и придет. Или, может, ты хотел, чтобы к этому все и пришло? Нет-нет, молчи, тебе сейчас сложно говорить, не так ли? — Ирвин говорит каким-то неестественным, сладким голосом, и, несмотря на это деланное добродушие, его действия и руки грубы, его слова это всего лишь кислота, неумело замаскированная под мед. Ирвин делает ему одолжение. Ирвин над ним смеется. Ирвин играючи поднимает его на ноги и толкает к одной из стен, насильно заламывает руки за спину и с упоением слушает какофонию яростного, ненавидящего рычания и скрип кожи ремней, коими он стягивает запястья Леви. Жесткие ремни больно впиваются в кожу, кажется, стоит лишь дернуть рукой, как кожа протрется до мяса, и Леви дергает ими, клацает зубами о сталь, рычит и с омерзением чувствует, как вытекает из уголков его рта набежавшая слюна, как рвется тонкая кожа на запястьях. Кажется, он физически ощущает, как пропитываются стягивающие его руки ремни выступившей лимфой и каплями крови. Эта тонкая боль тысячекратно усиливается из-за чувства загнанности, из-за охватившей его паники, лишь внешне он спокоен, в душе же его смятение. Капрал замирает только тогда, когда чужие пальцы вплетаются в его волосы, сдавливают их в кулаке и оттягивают назад, вынуждая откинуть голову.       — Ты мне мешаешь, стой смирно, — кажется, кто-то прекратил играть в одолжения и участие. В голосе Смита звучит сталь, и тело капитана, помимо воли, на одних рефлексах подчиняется и замирает, хотя сам он всем своим существом требует остановить, прекратить это непотребство, он хочет кричать, но захлебывается собственной слюной, давится ей, всхрапывает раненным зверем, вновь и вновь клацает зубами о трензель, который будто бы мешает ему дышать. Мечущийся и занятый собственным ужасным положением, Леви пропускает подлый удар под колени, вследствие чего, не успев среагировать, падает, прикладывается виском к стенке денника и заваливается назад. Глухо хрустят запястья, на которые он упал всем своим весом. Капрал болезненно стонет и, дернувшись, перенеся вес тела, переворачивается на живот.       — Встать, — где-то над головой звонко щелкает, капрал как может, приподнимает голову и вновь презрительно морщится, наблюдая тонкий стек в руках Смита. Воздух над головой вновь свистит рассекаемый кожей, и Леви подбирается, спешит, несколько раз падает, прикусывает язык, и теперь из его рта течет вязкая слюна вперемешку с выступающей из прокуса кровью. В какой-то момент он все-таки поднимается на колени, выпрямляется, расправляет плечи и поднимает голову, смотря в глаза Ирвина с высокомерием, усмехается. Кто бы мог подумать, что у бравого командора такие пристрастия. Такие мерзкие, грязные, блядские пристрастия. Петля стека обжигает кожу щеки, голова по инерции поворачивается в сторону, но ничто не мешает Леви вновь собраться и взглянуть в лицо усмехающегося Ирвина. Его это явно забавляет.       — Даже сейчас ты не желаешь подчиняться. Понимаешь, Леви… — Смит не договаривает, он хлещет по второй щеке и дожидается того, пока на него вновь уставится взгляд льдистых глаз, — ...если Легиону нужна твоя жизнь и навыки, то мне нужны твоя душа и тело. Ну, или только тело. Одному лишь дьяволу известно, есть ли у тебя душа, — очередной удар приходится на плечи, после на грудь, на живот, капрал чувствует, как приливает кровь к полосам, которые уже скоро нальются алым, а после, возможно, станут уродливыми гематомами на его теле. Леви не знает, стоит ли провоцировать командора, или же пустить все на самотек. Он не привык быть чьим-то, принадлежать кому-то – это отвратительно. Это выше его сил и принципов, к которым он привык за все время жизни в среде преступности.       — Гордый. Ты же ведь слишком гордый для этого, я прав? Тогда давай сделаем так, — Ирвин откидывает стек в сторону, и Леви, напрягшись, наблюдает за тем, как Смит достает нож для резки бумаги, как подступается к нему, поигрывая оружием в своей руке. Инстинкт говорит Леви бежать, но логика утверждает, что стоит остаться и не шевелиться, даже не думать о том, чтобы дернуться. Капрал закрывает глаза и шумно выдыхает сквозь приоткрытые губы. Он подавляет в себе желание отдернуться, когда холодная сталь скользит по его груди, он кусает грызло трензеля в тот момент, когда слышит треск собственной, разрезаемой одежды. Болезненно стонет тогда, когда сталь все-таки вгрызается в его кожу, оставляя ровную, неглубокую, кровоточащую полосу посередине его груди, наверное, где-то там, где под слоем кожи и мяса прячется судорожно сокращающееся сердце. Ирвин обтирает лезвие обрывком его разорванной майки и отбрасывает испорченную вещь в сторону. Командор обходит его по кругу, и Леви кожей чувствует, что тот тоже опустился на колени за его спиной. Он ощущает жаркое, частое дыхание на своем плече и одновременно с этим чувствует, как стекают по груди и животу мелкие капли собравшейся в ране крови. Смит, склонившись к его шее, сильно сдавливает на зубах тонкую кожу, заставляет болезненно выдохнуть и неразборчиво зашипеть. Леви зажимает грызло между зубов, чувствуя, как одновременно Смит прижимает острие ножа к его ребрам, а свободной рукой скользит по его груди и ниже, проминает кожу на напрягшемся животе. Обхватывает пальцами под подбородок, стирает с губ слюну и кровь, а после неожиданно хватает за шею, надавливает большим пальцем на кадык, вынуждая встрепенуться и тут же ощутить жало ножа, который он и не думает убирать. Безвыходная ситуация: подашься назад – насадишься на нож, вперед – удушишься в чужой руке. Леви рычит и шипит, силится сказать хоть что-нибудь, но из его глотки вырывается только неразборчивое бульканье и кашель.       — Мне кажется, или тебе страшно? Нет? — стоит Ирвину убрать руку, как Леви, плюнув на голос разума, дергается вперед. Срывается с места и падает лицом в пол, извивается, толкается ногами, обдирает кожу на груди, колется о солому, лишь бы отползти подальше, забиться в угол, спрятаться, черт побери, куда-нибудь подальше. Злой смех Ирвина звучит колокольным набатом, сигналом о тревоге, знаком, предупреждающим о скорой напасти. У капрала перехватывает дыхание в тот момент, когда нога командора врезается в его ребра, раз, другой, третий. Четвертый удар переворачивает его на спину, вновь запястья простреливает тянущей, мерзкой болью, ужасно щиплет стертая кожа. Очередной удар, теперь по боку, почти по почкам. Леви находит в себе силы сдержать в груди рвущийся наружу вой, ему больно, ему мерзко. Он поворачивает голову, смотрит на Смита со смешанными чувствами. И если бы он мог говорить, то сказал бы: «Ну что, сукин сын, вот я, униженный и растоптанный, что тебе от меня надо?», но Леви молчит. Молчит и смотрит. А Ирвин наступает ногой на его грудь, прерывает метания, склоняется вниз, постепенно перенося вес тела на ногу, медленно перекрывает кислород, прислушивается к сипению и треску костей, пачкает подошвы в крови, вытекающей из пореза.       — Ты подчинишься, — Леви знает, что это не вопрос, а утверждение, но все равно кивает головой и наконец, отворачивается, лишь бы не видеть нависающего над ним человека. Ирвин склоняется ниже, хватает его рукой за волосы и дергает вверх, вынуждая посодействовать. Приподняться, сначала вновь на колени, а после и на ноги. Он вновь оказывается у стены, поворачивает голову к плечу и краем глаза наблюдает за тем, как Смит пропускает веревку между его связанных рук, как стягивает ее узлом. Он отворачивается, чувствует, как командор касается губами его плеча, а после жарко выдыхает в ухо: «тебе понравится, не сомневайся». Пока что Ирвин откидывает конец веревки в сторону, притягивает к себе порядком помятого капрала и вновь касается его. Игриво, обманчиво мягко. Он обводит пальцами рельефы его тела, сдавливает пальцами его челюстную кость и давит, вынуждая откинуть голову назад, вынуждает смотреть прямо в глаза, и Леви смотрит, практически не моргает, словно змея. Смит проводит пальцами по его груди, обводит края раны, пачкает пальцы в крови и сдавливает ими один из сосков, улыбается уголком губы, наблюдая за тем, как меняется выражение лица капрала, как тот жмурится, пребывая на грани между удовольствием и тончайшей болью. Свободную руку командор запускает под ткань штанов подчиненного, обхватывает пальцами его член, оттягивает крайнюю плоть и обводит большим пальцем скользкую от выступившей смазки головку. Леви порывисто выдыхает, вздрагивает, как от удара, и вяло, неодобрительно мычит. Клацает зубами о металл, отфыркивается и отплевывается. Капрал всеми силами пытается сопротивляться, силится подавить нарастающее чувство удовольствия, жмурится, представляет себе жуткие рожи титанов, но тут же мыслями возвращается к руке, умело ласкающей его член и соски. Его тело и его разум – это словно два разных существа. И в то время как разум протестует, тело поддается, расслабляется. Он раздвигает ноги шире, прогибается в спине и упирается бедрами в пах Смита, трется о него и мысленно проклинает себя.       — Я же говорил, что тебе понравится. Сейчас ты похож на шлюху, Леви. На грязную, распутную шлюху. Мне интересно, ты раньше торговал своим телом за деньги? Ублажал кого-нибудь? — капрал дергается и тут же он отрицательно мотает головой на этот оскорбительный вздор. Глухо, низко стонет, прогибаясь еще сильнее, подставляясь и самозабвенно толкаясь в чужую руку. Как же ему хочется, чтоб этот кошмар поскорее закончился. И, одновременно не хочется.       — Стоит проверить, — шепчет Ирвин, словно не видя жеста отрицания с его стороны. Он хватается за веревку и перекидывает её через потолочную балку, тянет на себя. И вместе с тем руки Леви, связанные за спиной поднимаются выше. Капрал рычит от боли и склоняется ниже, чтоб уменьшить давление на мышцы. В итоге он, сопя от боли в плечах, сгибается на девяносто градусов и боковым зрением наблюдает за тем, как Смит привязывает веревку. Дернув руками, капрал убеждается в том, что если он будет метаться, то вывихнет себе оба плечевых сустава. Очень неудобная поза. Он молча сносит стыд, когда Ирвин стягивает с него штаны. И раздвигает его ноги шире по первому приказу командора. Одобрительное хмыканье сродни пощечине.       — Я бы хотел видеть тебя в таком положении чаще. Знаешь, будет плохо, если в Легионе о тебе пойдут нехорошие слухи, — Смит говорит и одновременно стягивает с себя одежду, занимается своим делом и наблюдает за реакцией Леви. Ничего, у них еще будет время, чтобы поговорить по душам, у них будет еще масса времени. Леви готов на что угодно, лишь бы эта пытка закончилась. В какой-то момент Ирвин оказывается прямиком перед ним, хватает за волосы и тянет вверх, вынуждая поднять голову, после перехватывает под подбородок и просовывает большой палец в рот капрала, чтобы тот теперь наверняка не смог сомкнуть челюстей. Леви не успевает до конца понять, к чему все это, как в его рот погружается что-то большое и мелко подрагивающее, оставляющее солоновато-горьковатый вкус органики и смазки. Капрал брезгливо морщится, пытается сомкнуть зубы, укусить, но ему мешает палец, к тому же Смит, поняв весь этот нехитрый план, ощутимо бьет его ладонью по щеке. Леви приходится подчиниться, принять это. Он не удовлетворяет, а смазывает Ирвина своей слюной. Смазывает не для того, чтобы ему, Леви, было не больно, а для того, чтобы сам командор не испытывал дискомфорта, когда перейдет к итоговой точке этого унизительного процесса. Смит запрокидывает голову назад, глухо стонет и толкается членом в глотку Леви, с насмешкой слушает его придушенные хрипы, отвратительный звук бульканья. И каждый раз он успевает вытащить член из глотки капрала до того, как того скрутит рвотным спазмом. Когда, наконец, член Ирвина оказывается покрытым слюной едва ли не от и до, он вытаскивает палец изо рта подчиненного, издевательски похлопывает по другой щеке и вновь обходит, теперь уже устроившись между разведенных ног капрала. Напоследок проводит ладонью по длине его члена и собирает большим пальцем натекшую смазку.       — Ты весь истекаешь, Леви, неужели так хочешь быть оприходованным? Тебе нравится унижение и подчинение? Нравится, когда над тобой издеваются? Не бойся, я еще не закончил с тобой, — Леви дергается, стонет от боли в плечевых суставах, кашляет и чувствует, как сердце пропускает удары. Ирвин трется об него, растирает слюну между ягодицами и в итоге упирается головкой члена в колечко судорожно сжавшихся мышц. Без всякой подготовки толкается вперед, неумолимо и болезненно проникая внутрь. Капрал громко стонет от боли, пытается свести ноги, пытается соскочить, но Ирвин, в мгновение ока пресекает эти попытки – кладет ладони ему на ягодицы и надавливает так, что Леви не имеет возможности отстраниться. И вновь грубо толкается вперед, давит и проникает. Сладко стонет, чувствуя, как сдавливают его член девственные мышцы, как они сокращаются, мешают ему, но все-равно расступаются под его напором. Теперь Леви действительно чувствует себя не лучше шлюхи. Если бы он был бесхребетным мямлей, он бы, возможно, заплакал бы от мерзости происходящего. Но сейчас пара скупых, скатившихся по его щекам слез выступили исключительно из-за резкой, режущей боли. Самое мерзкое в том, что он действительно неспособен ничего сделать, кроме как перетерпеть это непотребство. Капрал приглушенно шипит, чувствуя, как одна из рук Смита поглаживает его вдоль ямки позвоночника на выгнутой спине – он даже не думает о том, чтобы прислушиваться к этим успокаивающим жестам.       Командор вновь сменяет гнев на милость и сбавляет темп, то ли из-за широты своей души, то ли потому, что ему тоже больно врываться в неподготовленное тело с таким напором. Леви судорожно выдыхает, ощущая, как ладонь Ирвина обхватывает его член и чуть сдавливает в пальцах, он его хочет расслабить посредством ласки? Леви усмехается. Неплохая попытка, но в подобной позе и при таких обстоятельствах – очень даже вряд ли что он перестанет напрягаться. Капрал вновь пытается брыкаться, но только усугубляет ситуацию, в плечах что-то тихо пощелкивает и руки простреливает острой болью, капрал шипит, мужественно терпит и насколько это возможно поворачивает голову в сторону, чтобы взглянуть на Ирвина с укором в потемневших глазах. Смит смотрит в его глаза, шумно выдыхает и явно с неохотой выходит из неподатливого тела, обходит капрала вокруг и ухватив его пальцами за подбородок поднимает голову подчиненного так, чтобы тот смотрел ему в глаза.       — Только не провоцируй меня на необдуманные поступки, хорошо? — голос у Ирвина опять сладкий-сладкий, настолько, что хочется врезать ему в челюсть за подобную неправдоподобную игру. Леви почти с удивлением чувствует, как опускаются его руки, как ослабевает давление в суставах, он почти счастлив, но внешне выказывает исключительное равнодушие. Ирвин не развязывает ему рук, но благодушно избавляет от трензеля, капралу жутко хочется высказать в лицо командора все, что он о нем думает, но серьезный взгляд мужчины заставляет замолчать на полуслове, пока что не стоит нарываться на еще большие неприятности. Капрал не сопротивляется, когда его берут за предплечье и подводят к лежащей на полу, покрытой тканью связке сена, ему не нужно слов, чтобы понять этот приказ. Он вновь, в который раз за этот день опускается на колени и скрепя сердце, проклиная себя за безволие склоняется вперед ложась грудью на колкую поверхность. Во всяком случае, это куда лучше, чем быть фактически подвешенным.       — Ты должен расслабиться, Леви, можешь считать это приказом, — голос у Смита холоднее льда, собранная и четкая речь, как во время битвы. Можно сказать и так, битва за чью-то гордость и достоинство, и Леви почему-то кажется, что он почти побежден. Он неохотно расслабляется, закрывает глаза и не может представить себе ничего хорошего, наверное, потому, что ничего хорошего в его жизни и не приключалось, все тридцать с лишним лет – сплошная тьма, ему почти смешно. Леви недобро ворчит, чувствуя как в него проникают, на этот раз медленнее, и, кажется, менее болезненно, но ему все так же мерзко, он не чувствует ровным счетом ничего, или не хочет признавать, что чувствует что-либо. Сейчас, когда его глаза закрыты, он отчетливо слышит стук своего и чужого сердца. Отчетливо слышит и чувствует чужое тяжелое дыхание, жгущее кожу его спины. Чувствует эти чужие, ласкающие его руки. Остро чувствует разрывающие его ощущения – нежелания, гнева, раздражения и острого, извращенного до последней стадии удовольствия. Он стискивает зубы, скрежещет ими и все так же ворчит, время от времени издавая стоны, которые не смог сдержать в себе.       Он почему-то думает, что Ирвин сейчас чувствует себя едва ли не богом. А любой бог, так или иначе, должен быть свергнут. Леви коротко, незаметно усмехается, и, напрягшись, выпрямляется, поворачивает голову, как может, приподнимает руки и царапает ногтями низ живота командора. У Смита закрыты глаза, он полностью погружен в свои чувства, и Леви не может сказать точно, действует ли он осознано или по наитию. Во всяком случае, когда капрал призывно стонет – Ирвин открывает глаза, смазано улыбается и болезненно целует подчиненного. Кусает его губы и язык, а после смещается на шею, покусывает тонкую кожу, целует его седьмой позвонок и изгиб задней части шеи. Он почти удивлен тем, что Леви в мгновение ока стал таким открытым и податливым, это ничем хорошим не закончится, что-то тут не ладно, чего-чего, а хитрости капралу не занимать.       — Развяжи мои руки, Ирвин, я уже никуда не денусь, — Леви как может, стирает командные нотки из своего голоса, стараясь заменить их трогательными, просящими отзвуками. Смит колеблется и замирает внутри капрала, кто может знать, что на уме у этого стервеца, но все же в итоге решается и медленно, аккуратно, словно открывает контейнер с королевской коброй, стягивает с рук подчиненного опутывающие его тонкие запястья ремни. Очень зря, потому что Леви серьезно решил свергнуть псевдобога с его пьедестала. Стоило капралу почувствовать свободу в руках, как он, пересиливая себя, выбрасывает руку вперед, обхватывает пальцами рукоятку отброшенного ранее в сторону канцелярского ножа и так же молниеносно, выгибая руку, не глядя, бьет назад, свято надеясь зацепить Смита. Судя по судорожному вздоху, смешанному с утробным рычанием ему это удается. Его руки слишком затекли и ослабли, так что в итоге нож выпадает из его рук и со звоном отскакивает в дальний угол, а после капрал чувствует, как на его шее в очередной раз сходятся сильные пальцы командора. Кажется, он кого-то очень сильно разъярил.       — Леви, ты ведь понимаешь, что это, — он поднимает свою раненную руку на уровень лица капрала и тот почти зачарованно наблюдает за тем, как вытекает из пореза кровь, — тебе придется отрабатывать? Так что просто так ты не уйдешь, — Смит вновь выходит из тела подчиненного, для того, что бы оттянуть того в сторону, усесться поверх связки сена, вновь притянуть Леви к себе и усадить его себе на колени. Положив одну, сочащуюся кровью руку на талию капрала, а другой рукой сжав его плечо, Ирвин вновь натянуто улыбнулся.       — Просто подчинись мне, Леви, перестань сопротивляться, — шепчет Смит и надавливает рукой на плечо, вынуждая опуститься ниже. Леви тихо фыркает, сдавливает пальцами плечи Смита и медленно, с чувством, опускается на его член теперь уже без принуждения, цедит воздух сквозь зубы и запрокидывает голову назад. Ирвин, видя повиновение подчиненного, убирает руку с его плеча и запускает ее в пряди темных волос, гладит подушечками пальцев колючие волоски на затылке капрала, и подается бедрами вверх в то время, как Леви, сильнее чем надо опускается вниз, и в итоге принимает его в себя.       — Только взгляни, я полностью в тебе. Как ты себя чувствуешь? — Ирвин выпутывает пальцы из волос капрала и обхватывает его напряженный член рукой, обводит большим пальцем головку, а после проводит ладонью по всей длине, на что в ответ слышит судорожный, удовлетворенный вздох и чувствует, как приподняв бедра, Леви вновь опускается, сдавливает его внутри мышцами. Ирвин наблюдает за тем, как мелкие капли пота стекают по груди подчиненного, разбавляют спекшуюся кровь на его груди и текут ниже, оставляя после себя бурые разводы. Избитый и запачканный кровью, он все-таки решил подчиниться ему, не сломался, не подстроился, а просто позволил обладать собой. Ирвину этого достаточно. Обхватив Леви за талию одной рукой и прижав его к себе, Смит вновь сдавливает волосы подчиненного в своем кулаке и теперь, все-таки не сдержавшись, толкается в него жестче и быстрее, слушает эти горловые, грязные постанывания, чувствует как ногти любовника царапают его спину, раздирают если не до крови, то до красных полос точно. Он слышит, как Леви сбивчиво шепчет его имя и попутно – проклятия в его же адрес. Командор натянуто улыбается, и думает о том, что все так и должно быть – грубо, жестко, быстро и с взаимными претензиями. Для них это будет нормально и привычно, потому что третьесортная романтика с ними явно не вяжется.       Чувствуя, как постепенно он подходит все ближе к краю, Смит выпускает подмахивающего ему Леви из объятий и вновь принимается ласкать его, стремясь довести до оргазма как можно быстрее. Леви, сконцентрированный, разрываемый разрозненными чувствами уже не пытается стонать, он просто часто и шумно дышит ртом, стремясь довести все это до логичного завершения, и в итоге кончает первым. А после, чувствуя судорожное сокращение мышц вокруг своего члена, кончает и Ирвин, заполняя капрала своим семенем и так, опустошенный, он прикрывает глаза и откидывается назад, опирается спиной на стенку денника и чувствует, как что-то тяжелое и теплое укладывается ему на грудь. Ему очень хочется удивиться неожиданной беспечности капрала, который вместо того, что бы бежать без оглядки, решил прикорнуть на его широкой груди, но в итоге, открыв глаза, понимает, что в корне ошибся в своих суждения.       — Отрубился, как мило, — комментирует все происходящее командор, с улыбкой смотря на измученное лицо капрала, который, судя по постепенно успокаивающемуся дыханию и отсутствию всякого желания к побегу, действительно потерял сознание от перенапряжения. Ну что же, тогда уж, при таком раскладе вещей ему придется позаботиться об этой «спящей красавице» самостоятельно.

* * *

      День клонился к позднему вечеру, по крайней мере, за окном уже было темно, а на небе начинали проступать первые ртутные точки далеких звезд. Ирвин в расслабленной позе сидел в своем кресле и уже раз в четвертый перечитывал принесенный ему документ. Несомненно, ценность этой бумаги была безгранична, но командор на самом деле постоянно переключался на белеющую на руке свежую повязку и, смотря на свое перебинтованное ранение, невольно вспоминал все прелести проведенного днем воспитательного процесса. Почему-то он совсем не удивился, когда кожей шеи почувствовал прикосновение чего-то нестерпимо холодного и весьма острого, как минимум потому, что знал, что только один человек во всем Легионе может усыпить его бдительность, и тем более позволить себе такие замашки.       — Леви. Как спалось? Что снилось? — отложив бумагу на стол, спокойным, добродушным голосом поинтересовался Смит с таким видом, будто несколько часов назад ничего противоестественного и наказуемого не делал, и делать не думал. Возможно, именно из-за этого тона лезвие клинка прижалось к его шее еще сильнее. Он невольно сглотнул набежавшую слюну, когда уха коснулось легкое, теплое дыхание капрала.       — Почему я не могу прикончить тебя, даже если мне очень хочется, Ирвин? — в какой-то змеиной манере прошипел подчиненный, после чего отнял оружие от шеи Смита и, обойдя кресло командора, морщась от боли в копчике и кое-где пониже, уселся на подлокотник, спиной к Ирвину, делая вид то ли обиженной благодетели, то ли тем самым выражая завуалированный протест по отношению к подобному, непотребному обращению с его личностью. Ирвин, ухватив подчиненного за плечо, потянул его на себя и фактически уложил на свои колени, после чего прошелся пальцами израненной руки по белоснежной повязке на груди Леви.       — Может быть, тебе только кажется, что ты этого хочешь? Разве ты не привык ко мне, к Легиону? Будешь продолжать держаться особняком тогда, когда тебя окружает столько замечательных людей? — Ирвин говорил с усмешкой на губах, не издевался, но пытался безболезненно поддеть. Капрал с задумчивым видом ухватил руку Смита за запястье и притянул к своим губам, неспешно целуя его пальцы, а после с силой приложился губами к раненной ладони, и удовлетворенный недовольным шиканьем со стороны командора, все-таки отник от его раны и вновь устроил руку на своей груди, успокаивающе поглаживая подушечками пальцев по тыльной стороне ладони и запястью.       — Сегодня и раньше… Мы уже столько раз смешивали нашу кровь, что страшно подумать. Ты просил подчиниться тебе, зачем? Ты же ведь прекрасно понимаешь, что каждый боец Легиона, офицер или рядовой, мы все повязаны меж собой, а уж ты и я – подавно. Или тебе нравится видеть меня слабым? — Леви приоткрывает глаз и смотрит с улыбкой, Ирвин неоднозначно кивает головой, что может значить этот жест – черт его знает, но пусть будет так.       — И все-таки ты принадлежишь мне, теперь уже полностью, от и до. Тебе ведь понравилось.       — Еще одно слово и ты точно сегодня утром не проснешься. Что за бумажка, кстати? — с привычным меланхоличным видом заметил капрал и кивнул головой в сторону лежащего на столе документа, который Ирвин все никак не мог прочитать целиком и полностью. Так и не дождавшись ответа, Леви вытянул свободную руку, стянул лист со стола и принялся быстро шарить глазами по тексту, после чего удовлетворенно кивнул с тенью улыбки на лице.       — Пишут, что правительство согласно спонсировать пятьдесят шестую вылазку, просят подготовить бойцов к следующей неделе, сияй от счастья, - прокомментировал Леви и отложил бумагу обратно на стол.       — Несомненно. У меня есть неделя на то, чтобы подчинить тебя более гуманным способом.       — У тебя есть семь дней на то, чтобы собрать бойцов. А подчиняться тебе я буду до самой смерти, командор.