"Я никогда не оставлю тебя, братик."

POV Сергей Я стоял у окна, разглядывая, расплывающиеся в столпе дождя за стеклом, фигуры. За моей спиной что-то усердно повествовала мне Елизавета-прекрасная. Кажется, это что-то было о неизвестных мне Ане и Андрее, которые третью неделю не могли найти презервативы, подходящие к сумочке Валеры, которую он купил, когда его жена была беременна не от него. Ну или не совсем так… Вслушиваться в этот бред мне не хотелось, наверное, поэтому, я и не пытался. Только усердно кивал головой и угукал, когда мне в очередной раз задавали какой-нибудь каверзный вопрос, вроде: «Ты меня вообще слушаешь?!» Кажется, работало, хотя уверен я не был, потому что иногда моя дорогая смотрела на меня так, словно я только что «уничтожил нашу любовь», как принято говорить у девушек, если ты сделал что-то не так. Не помыл за собой посуду, например. Грустно все это, в общем. Единственным, кто понимал меня в этой квартире, был кот Мистер Гриннс. Иногда в его взгляде даже читался откровенный намек на то, что он всегда готов помочь мне обдумать план побега. Проблема была лишь в том, что пришел я сюда сам, в попытке скрыться от себя, а значит, уйти пока никак не мог, потому что все еще рисковал сорваться. А вот Гриннса мне было откровенно жалко, все таки всю свою кошачью жизнь прожил рядом с моей «госпожой». Я даже спас его от неминуемой кастрации, на которую решилась его хозяйка, где-то прочитав, что так ему определенно будет лучше. Вдаваться в разъяснения я не решился, заранее зная, что спор с девушкой никогда и ни к чему хорошему не приводит. Зато наглядно доказал ей, что лучше не будет. Трижды. Она, конечно, повозмущалась для виду, но от идеи своей отказалась. Так что теперь мне даже иногда казалось, что кошатина смотрит на меня, как на своего героя. Сам факт того, будто я понимаю кошачий взгляд, меня абсолютно не напрягал, скорее даже наоборот, отвлекал от всяких других мыслей. А их было ну просто навалом. Почти все они были посвящены тому, как снова начать общаться с братом и переехать в нашу квартиру, при этом, не сорвавшись вновь и не убив пару-тройку человек. Дождь за окном потихоньку шел на убыль, оставляя лишь чернильные пятна-лужи, на асфальте. Я отвернулся от окна и посмотрел на распинающуюся Лизку. Та, даже не поднимая глаз, что-то усердно вышивала на своей кофточке. Я нахмурился и быстро пересек всю комнату, порывистым движением поднимая ее на ноги, прижимая к себе за талию и страстно целуя. Нет, дело было вовсе не в нахлынувших чувствах. Просто я уже откровенно устал от этого бессмысленного трепа и заткнул ее самым распространенным и действенным из всех способов. Карие глаза широко распахнулись, недоуменно глядя на меня, но уже очень скоро девушка сдалась на мою волю, как-то, через чур покорно, отвечая на требовательный поцелуй. Схватив ее на руки, я вихрем ворвался в спальню и кинул ее на кровать. Сам тут же придавил ее к ней и резкими движениями принялся срывать одежду с нас обоих. Перед глазами, уже привычно, стоял Ваня, с его, вечно огромными, футболками и острыми плечиками. Конец POV Ночь была бессонной для обоих парней. И оба они, сами того не зная, желали каждую ночь друг другу «спокойной ночи». Как-то машинально, на автомате, Ваня и, на удивление, от чистого сердца, Сережа. Их жизнь поотдельности оказалась тяжелым испытанием для обоих, а старший теперь чуть ли не каждую минуту вспоминал о том, что он может вернуться. Останавливал его только один факт: при таком раскладе, окажется, загублена не только его жизнь, но и Ванина тоже. А этого он, почему-то, допустить никак не мог. Как и признать то, что безумно полюбил своего брата, вовсе уже и не братской любовью. Оправдываясь тем, что у него дела, Сергей каждый день вырывался из опостылевшего дома на улицу, которую каждый день орошали щедрые апрельские дожди, поднимая итак высокий уровень влажности. Он чувствовал себя до безумия глупо, блуждая под окнами их квартиры и вглядываясь в них. Внутри все время жила надежда увидеть знакомый хрупкий силуэт, привычно мелькающий перед телевизором. Но несмотря на то, что надежда умирает последней, оправдываться она как-то не собиралась, оставляя парня в гордом одиночестве, под дождем, заглядывающего в окна знакомой квартиры. Соседи уже с откровенным недоверием косились на его персону, но говорить ничего не решались. То ли запомнили, еще тогда, когда он проживал тут, то ли просто решили, что нет смысла им ввязываться не в свои дела. В отличие от брата, подросток целыми днями лежал в одиночестве на кровати, читая книги и думая о своем. В школе он больше, после того раза, не появлялся. Разве что родители звонили, оказывается, что завуч тут же поспешила рассказать им о «хамском поведении сына». Тот решил, что рассказывать о произошедшем правду не стоит, поэтому просто сообщил, что его избили, не называя имен, и что в школу, пока синяки не пройдут, парень не вернется. Разумеется, он понимал, что такими темпами скандала не избежать, но именно его он и ожидал, рассчитывая, что чем дольше тот продлится, тем лучше будет для него. То, что завучи не заметили на нем никаких следов побоев, ничуть не смутило его мать, решившую, во что бы то ни стало «защитить» свое чадо и подбившую на то же самое отца. Конечно же, к ним домой они тоже пытались заявиться, но Ваня в открытую сказал, что видеть никого не хочет. И вообще, видок у него сейчас не ахти, поэтому увидится он с ними тогда же, когда и в школу пойдет. «То есть, когда рак на горе свиснет», - добавил он про себя. Долю возмущения, это заявление, вызвало не малую, но поделать родители с ним ничего не смогли, поэтому нехотя согласились и вернулись восвояси. Происходящее давно уже не мучило парня, и он пришел к выводу, что причина этого в том, что его душа, вместе со всей любовью в ней, оказалась погребена под обломками веры в светлость будущего. Проще говоря, умерла. Наверное, где-то так и было, но поделиться своими мыслями подростку было не с кем. А если быть совсем откровенными, то и не хотел он ни с кем ничем делиться. Днями напролет в его доме играла излюбленная им песня Rammstein – «Rosenrot». Естественно, особо положительного настроя она не прибавляла, скорее даже впитывала его в себя словно губка, унося с собой обратно, в колонки, и начинаясь заново. Темнота и тяжесть иванова взгляда теперь стали непоколебимыми, а зрачки, казалось, сливались с радужкой. Когда-то он слышал, что чем злее человек, тем темнее его глаза. Возможно, так это и было, только не радовала как-то такая возможность. Хотя его вообще сейчас ничего не радовало. Так и протекали дни жизни парней. А сказать, кто из них больше мучился и вовсе, оказалось бы непосильной задачей. Может потому, что страдания были равны? Встречались они, теперь, только во снах. В них же и высказывали друг другу претензии, в них же и страстно мирились. Чьи это были сны, точно сказать тоже не получилось бы, одно было ясно: снились они обоим и оба не хотели просыпаться по утрам, возвращаясь в жестокую реальность. В одном, пожалуй, Ивану было легче: никто его не тормошил и он мог спокойно остаться наедине со своими размышлениями. Получалось, что так и, правда гораздо легче успокоиться и забыть, потому, что былой тяжести больше не было. Зияющая пустота в груди – да, но не до слез, крика и истерик. А вот Сергею было гораздо тяжелее. Его непоседливая пассия, требовала живого внимания к своей персоне, а значит, грубейшим образом мешала зажить его глубоким душевным ранам. И тот, кто говорит, что переживать такие страдания легче, когда тебе не дают думать о них, никогда не ощущал того, что ощущал Сережа. Внутри было всепожирающее чувство вины и ничего кроме, лишь сплошная тьма злости на самого себя и печали. Порой, его даже охватывало беспокойство за жизнь брата, когда он вспоминал его ранимую вспыльчивую натуру. Но вернуться он не мог, лишь надеясь на его благоразумие и силу воли. Идиот? Пожалуй, что именно им он себя и считал. Но изменить ничего, то ли не хотел, то ли не мог.