part of me

В суматохе событий совершенно не выспавшийся Чонин пришёл в себя только тогда, когда доведенным до автоматизма движением застегнул ремень безопасности, теснее сжав обивку руля. В магнитоле приглушённо играла музыка из плеера Сехуна, который тот незамедлительно подключил, стоило ему оказаться в салоне арендованной двухместной машины. Они выбрали неприметную и подходящую для долгих поездок вне города машинку, внутри салона которой оказалось на удивление уютно. Утробно порыкивая, машина выехала со стоянки, ведомая мужчиной по установленному в навигаторе маршруту, в то время как Сехун досыпал оставшееся, вызывая в Чонине порывы зависти, так как спать хотелось до невозможности. На часах был второй час дня, на кристально-голубом небе разливалось солнце, прячась от глаз за спинами, и в воздухе уже витали первые тёплые нотки приближающегося мая. Проснувшись в двенадцатом часу, Сехун незамедлительно начал операцию по пробуждению совы Чонина, потому как времени добраться засветло в загородный коттеджик становилось всё меньше и меньше. Но в итоге из всех их сборов они едва наскребли один небольшой рюкзак необходимых вещей, за что Сехун потом получил по макушке от Чонина, который мог ещё лишний час поспать, ибо собрать этот рюкзачок не заняло и двадцати минут времени. Однако всё раздражение уже давно покинуло голову Чонина, оставшись каким-то неизведанным привкусом детского восторга и предвкушения, когда дорога перед ним разворачивалась двумя скоростными полосами, в обе стороны от которой тянулись беспросветные созревающие поля, а на чуткий слух, сквозь музыку, накладывался щекочущий звук шуршащих по асфальту шин. Как только они выехали из черты города, вся дрёма Сехуна сошла на нет, включая в нём какой-то новый режим, не тот ребячливый или притягательно-безмятежный, так знакомые Чонину; Сехун будто открывался мужчине с новой своей стороны, более взрослой и привлекательной, наводя на мысль, что здесь — в машине и на дороге — Сехун чувствовал себя в своей тарелке, в своей настоящей стихии. Музыка из динамиков лилась будто специально подобранная для таких вот вылазок на четырех колесах в хорошей компании — Чонин понимал, что с каждым новым метром дороги, в этой обстановке, груз мыслей и состояний сваливался с него, как заржавевшие оковы с онемевших запястий. — Если поедем путем, который предлагает навигатор, в принципе за три-четыре часа доедем, — говорит Сехун, нарушая беспрерывный поток атмосферной и лёгкой музыки, в тексте которой в большинстве пелось о свободе, горах и озёрах. — Честно, никогда не ехал туда этой дорогой, но в принципе ты и так знаешь. Я в этом городе всего лишь полгода только. — А раньше ты как добирался? — Автостопом, — Сехун растянул губы в самодовольной улыбке, словив короткий удивлённый взгляд Чонина. — Я и когда в этот город сбегал, добирался автостопом. — И как, не страшно было? — Первое время — да. Тем более, когда в одиночку. Но как видишь, я цел и невредим, а за плечами ни с чем несоизмеримый опыт и море впечатлений. — И тебе всего лишь девятнадцать. — Недавно исполнилось, — со смешком добавил Сехун. — Почувствуй себя ущербным в свои двадцать пять, — вздохнул тот. — Да брось. Если совсем честно, то такое путешествие нравится мне в разы больше, чем автостоп. Здесь и не надо стоять на обочине и голосовать, в надежде, что кто-то остановится и подбросит. И здесь один определённый человек, вместо незнакомцев, с которыми ещё, чёрт шутит, найти язык надо. Просто… я чувствую себя неописуемо счастливым, сидя рядом, когда ты за рулём, а впереди дорога и свобода, и больше ничего. — Хватит вдохновлять меня своими речами! — шутливо огрызнулся Чонин, хлопнув Сехуна по руке, подхватывая трелью заразный смех. — Я захватил с собой книги Торо и Керуака, — резко сменил тему Сехун, выуживая из рюкзака две книги, которые купил в книжном неподалеку, пока Чонин возился с документами об аренде автомобиля. — И потратил деньги, снятые с карты специально на еду, да? — Ну а что, вполне типичная ситуация, если ты читал уже Керуака, — хихикнул Сехун, откладывая книгу с упомянутым автором на приборную панель. — Чувствую, эту вылазку ты не забудешь никогда. — Какое самоуверенное заявление, однако! — Я знаю, о чём говорю! — деловито помахав второй книгой в руке, Сехун раскрыл её, с жадностью окунаясь в текст, изредка зачитывая вслух какие-то отличающиеся отрывки. Спустя час езды, Чонин съехал с трассы к автозаправке. Хоть и бензина был полный бак, усталость, помноженная на недельный недосып, с непривычки брала своё, поэтому, припарковавшись на небольшой стоянке, Чонин с облегчённым вздохом вылез из салона, потягивая мышцы, и ушёл в сторону забегаловки купить стаканчик дешёвого кофе. Сехун через минуту подтянулся следом, добавляя к кофе ещё плитку молочного шоколада и шуршащий пакетик цветных мармеладок. — Сладкоежка, — фыркнул Чонин, блаженно потягивая свой законный кофе (и плевать, что по качеству он явно уступал домашнему). Состроив милую и довольную моську, Сехун юркнул обратно на улицу, с жадностью втягивая свежий и чистый воздух, справляясь с мелкой дрожью на кончиках пальцев. Он и подумать не мог, что так скоро вновь окажется в своей стихии, которая была непреодолимым наркотиком для его души. Сбежав, оставив после себя лишь записку с одним словом Runaway, накарябанным впопыхах едва пишущей ручкой, он чётко осознавал, что сам себе подписывает рабский договор в обмен на свободу выбора. Что не будет больше безмятежной жизни, не знающей нужды в опеке или деньгах; среди навалившейся череды взрослой жизни, времени и денег влить в вены живительную энергию просто не было. Помимо этого на горизонте маячила фигура альфы, норовящая довести Сехуна до мини-инфаркта когда-нибудь обязательно, потому что притворяться безмятежным ребёнком с каждой минутой становилось труднее и труднее; маска истинного отношения к мужчине непреодолимо вылезала на лицо, удручая Сехуна, который не хотел так очевидно показывать всё Чонину, который и так ко всей теме отношений относится кое-как. — Ну что, покатили дальше? — прервал размышления Сехуна Чонин, навалившись на плечи сзади. Через пару минут машина вновь оказалась на широкой и бесконечной трассе. Из приоткрытых на пару сантиметров окон дул потеплевший и чистый ветерок, безжалостно ероша парням чёлки. А через минуту Сехун вообще полностью открыл окно, нацепив на нос солнцезащитные очки и высунувшись головой наружу, игнорируя упрёки Чонина, и открыто смеясь. Впрочем, это всё не мешало Чонину без остановки любоваться парнем, который стал будто свежее и привлекательнее, напоминая отчётливей всех персонажей горячо любимых историй про путешествия битного поколения. — Ну, с какого момента я имею честь узнать Ваше Величество получше? — шутливо начал Чонин, расслабившись в мягком сидении, пока машина мерно катила по прямому и пустому шоссе. Сехун сидел также расслабившись, чуть скатившись вниз в сидении, и высунув тонкую кисть из салона, позволяя майскому ветру леденить бледную и тонкую кожу утончённой руки. Ему не хватало только задрать босые ступни на приборную панель, чтобы идеально вписаться в привычную картинку, коих плавает в мировой сети бесконечное множество, такого рода поездок. Высветленные волосы омеги из-за ветра напоминали уже стог соломы, но закрывать окно тот упрямо не хотел, с прикрытыми глазами наслаждаясь перебором струн акустических гитар и укулеле. — Я всю жизнь интересовался путешествиями, и моей мечтой так и осталось — объехать весь мир, — спустя минут пятнадцать после вопроса Чонина начал Сехун, поднимая очки на голову вместе с непослушной челкой. — Мои родители никогда не разделяли моих увлечений, поэтому жил я в условиях гнёта, где все мои желания и стремления оставались лишь сказками и играми воображения. Спасением стали книги до того, как мне исполнилось шестнадцать. Тогда я подружился с одним бетой, который и показал мне этот коттедж. Он пустует уже много лет, но благодаря совместным усилиям мы вдохнули в него жизнь обратно. Однако потом след этого человека совсем затёрся на моей жизни, и я был единственным, кто знал об этом домике, в который и сбегал каждый раз, как только обстановка в доме передавливала всё, что только можно передавить. — Ух ты, звучит, однако, захватывающе. Тоже всегда мечтал о таком месте. Зато теперь мне ясны причины твоей мечтательности и ребячливой беззаботности. — Ну, в этом же нет ничего плохого? — Конечно. Это, наоборот, плюс. А… — оторвавшись на секунду от дороги, Чонин бросил слегка смущённый взгляд на омегу. — О будущем, семье и всём прочем задумывался? — Не-а, — хихикнул Сехун, довольно потягиваясь на сидении и, наконец, закрывая окно, достаточно продрогнув. — Я считал, что промежуток от шестнадцати до двадцати двух — это просто этап взросления, когда ты ещё не задумываешься ни о чем таком. Но, как я уже говорил, ситуация в семье у меня была не сахар, так что тут тоже все грозилось стать плачевно, если бы я не убежал. И так бы и не думал до двадцати трех, если бы не встретил тебя и не отвел тогда в приют. После него меня впервые, как холодной водой, окатило осознание, что, чёрт возьми, а ведь правда! Вся моя наивная и детская безмятежность канула в лету, поставив перед фактом, что я такой же, как все, если убирать индивидуальность, и что круговорот семья-дети — он бесконечен, что я когда-то должен был вырасти и стать тем же изображением семьи, как и мои родители, пускай я бы как родитель не был бы так жесток к ребёнку. Тем временем шоссе сузилось, постепенно заменяя виды полей деревьями, густеющими с каждым километром, и вскоре машинка очутилась в лесу, нависшим двумя высокими стенами над ней. — Ты когда-нибудь ночевал в лесу? — в тему спросил Сехун, внимательно разглядывая из окна пролетающие мимо зеленые ветки. — Нет, если честно. Думаю, я не делал ничего, что, так или иначе, проходил ты. — И даже за костром никогда не сидел? — Нет, — несколько грустно улыбнулся Чонин, не отвлекаясь от запетлявшей дороги. — Ну что же это такое, — вздохнул Сехун. — Мы обязаны провести хотя бы одну ночь в лесу, с костром и гитарой. — А ты умеешь играть? — Нет, — смутился Сехун. — Но знаю одного человека, который умеет. — Ну, звучит обнадёживающе, потому что я тоже не умею. А что за человек? — Лично с ним я пока не знаком. Зато знаком с его парой, которую также встретил в библиотеке. Они владельцы небольшого семейного бара, где часто проходят акустические концерты или собираются литературные кружки. — Ух ты, — Чонин не удержался и повернул голову в сторону Сехуна, цепляя воодушевленный взгляд на дне меланитовых блестящих глаз. — Не отвлекайся от дороги! — возмутился Сехун, почувствовав, что машина на секунду дёрнулась в сторону, но быстро выпрямилась обратно. — И, между прочим, альфе, тому, который играет на гитаре, тоже двадцать пять — Это был такой тонкий упрёк, что я в свои двадцать пять ещё не так и не сяк? — хмыкнул Чонин, неожиданно даже для себя почувствовавший укол ревности и раздражения. — Да нет, — смутился Сехун, зажав губу и вжавшись в сидение. Скрестив руки на груди, омега так и затих на полчаса, сменив свое легкое и непринуждённое настроение на задумчивость и замкнутость. Чонин поддерживал игру в молчанку, не решаясь влезть и нарушить устоявшуюся тишину, в которой звучали лишь музыка и двигатель автомобиля. И заменяя некую тревогу за столь резкую перемену в настроении, он невольно начал набрасывать в голове эту парочку, о которой рассказывал Сехун. Наверное, альфа был выше своей омеги на две головы, как и полагает эталон красивой пары, и в который они с Сехуном никак не вписываются, будучи идентичного роста. Наверное, тот альфа силён духом, умён и красив, а омега добрый, порядочный и такой же умный, как и подобает, тем более что в библиотеку, в которой работает Сехун, кто попало никогда не зайдет. Набросанные эскизы этой пары нежеланно накладывались на его собственные образы себя и Сехуна, выпуская под кожу очередную ампулу яда отвращения к самому себе. К Сехуну у него никогда и не было претензий, тот был идеален в своей необычности, а вот к себе — бесконечной список, который превращался в одно черное полотно, норовящее удавом затянуться на шее. — Поговори со мной, — Чонин нарушил тишину первым, ощутив, как вспотели ладони от поднимающейся внутри бури, которой не должно было быть, пока он находится тут и занимается тем, что его всегда так тянуло. — А? — Сехун встрепенулся от полудрёмы, чуть подскочив на сидении и резко обернувшись к мужчине. — Что-то случилось? — заволновался он, заметив тонкую полоску поджатых губ. — Нет, ничего. Просто разговаривай, как раньше, это отвлекает меня. — Но… Сехун запнулся на ровном месте, хаотично перебирая в голове темы, подходящие для разговора, но каждая отрезалась нервной рукой с ножницами, пока парень не смел отвести напуганного взгляда с хмурого и заострившегося лица Чонина, которое готово было вот-вот перейти черту злости и гнева. Сглотнув, Сехун попытался начать хотя бы с чего-то, но его тихий и неуверенный голос совсем замялся на фоне остального шума. — Что с тобой? — теперь настал черед Чонина замечать странное поведение парня. — Не знаю, просто… Внезапно я понял, что не знаю, о чём сказать. Сдаю позиции, — натянуто рассмеялся тот. — А я понял, что независимо от того, где ты и куда ты убегаешь, от себя ты никогда не убежишь. Голова остается на месте, услужливо напоминая обо всём, стоит только тишине устояться плотным облаком вокруг тебя. — О чём ты думал, пока мы молчали? — Это неважно, — отрезал Чонин, тут же прикусив язык, ибо прозвучало слишком грубо и резко. — Ладно, — не стал настаивать Сехун, таки, наконец, подтянув колени к себе, а босыми ногами уперевшись в приборную панель над бардачком. На секунду он отвёл взгляд обратно к окну, но потом, будто вспомнил что-то, развернулся обратно и рукой потянулся к магнитоле автомобиля, прерывая звучащую там музыку щелчками кнопок. Спустя какое-то количество щелчков, которое никто не считал, он убрал палец с кнопки, откинувшись спиной обратно и обхватив руками себя за плечи. Из колонок позади сидений тихонько полилась нетипичная для всех прозвучавших за последние два с половиной часа музыка, заостряя внимание Чонина, который знал — Сехун включил её непросто так. — Возможно, нет, ты действительно прав. От себя никогда не убежишь. Даже я постоянно думаю о прошлом, стоит мне очутиться в тишине и одиночестве, которое давит на меня. Но, даже если так, существует миллион способов бежать на время от мыслей, выключаться из временного потока, чтобы почерпнуть новых сил. Я знаю, что для тебя, как и для меня, дорога и есть главный антидепрессант от жизни. Так прими его, тебе станет легче. Позволь разуму расслабиться и отпустить себя, и наплевать, если ты сделаешь какие-то ошибки. Сейчас всё неважно, потому что впереди и позади — одна дорога, полоса, окруженная со всех сторон природой, и больше ни-че-го. Знаний английского Чонину хватало, чтобы понимать текст англоязычной песни, которая подтянулась к припеву за то время, пока Сехун говорил. И всё это вкупе заставило его резко тормознуть в своей голове, за сотую долю секунды растворив раздражение и ненависть в безликое полотно лёгкой апатии. — Пока ты тут, оставь все свои страхи, тревоги, всё, что тебя держит, здесь. Выброси эту энергию, как порванные тряпки, бывшие когда-то твоей не самой любимой рубашкой. И пока Сехун говорил, он сам мысленно давился улыбкой от двоякости текста песни, которая делилась смыслом отдельно для него, и отдельно для Чонина. С отведённой в сторону головой, Сехун прятал собственный потемневший взгляд, который пораженно признавал свой проигрыш перед вспыхнувшими чувствами к фурии в собственной голове, которая носила маску лица Чонина и манила неуверенного парнишку в свой омут. Машина стояла припаркованная со стороны веранды, на мелких стеклах окна которой бликами играли золотые лучи солнца, готовящегося к своему закату. Чонин молчаливо следовал за Сехуном, восхищенно озираясь по сторонам. Небольшой одноэтажный коттедж, сколоченный из выкрашенных в голубой цвет досок, стоял спрятавшись за опушкой леса. Перед ним раскинулось огромное поле с дикой пшеницей, на горизонте которого маячили шапки нескончаемого леса. — Меня в первый раз необычайно привлекло то, что лес растет как бы крючком, пряча дом от глаз посторонних, проезжающих по дороге мимо, — озвучивает мысли мужчины Сехун, оборачиваясь к нему. Оставив Чонина стоять на крыльце, Сехун в два прыжка спрыгнул со ступенек, скрываясь за стеной дома, и через секунду вернулся со связкой ключей в руках. Дом встретил гостей скрипом и застоявшейся пылью, дыхнувшей тоской и одиночеством, стоило парочке переступить порог двери. — Иногда мне кажется, что этот дом живой, — прокомментировал Сехун, отворяя тёмные шторы с окон и пропуская освещение внутрь тёмного помещения. — Я зашёл и будто осязаемо чувствую, как он соскучился. Я странный, да? — рассмеялся он. — Нет, — Чонин покачал головой, ибо сам ощущал какую-то странную и живую энергетику, исходящую от стен и низкого потолка, которые как будто изучали его и постепенно принимали, как долгожданного и любимого гостя. — Располагайся. Здесь нет никаких правил и норм поведения, ты можешь делать всё, что захочешь. Абсолютная свобода, — торжественно произносит Сехун, раскидывая руки в стороны, застыв посередине просторной гостиной. — Но для начала его надо проветрить от пыли и вновь вдохнуть жизнь. Следующий час, переодевшись в более удобную одежду, оба парня разбрелись по дому, раскрывая окна и тряпками смахивая пыль с горизонтальных поверхностей. Совместно с уборкой Чонин разглядывал и постепенно привыкал к планировке, как и к самому дому, рассматривая полки и предметы скромной мебели. И с каждой минутой ему нравилось тут все больше и больше — уезжать совершенно не хотелось, хотя до этого ещё две ночи. Но Чонин понимал, что у Сехуна работа, которая мешает им застрять тут на неделю или больше, и это приносило свой укол детской досады, которая повлекла за собой мысль — жениться немедленно и избавить омегу от необходимости обеспечивать себя. «И вот о чём ты думаешь, — спрашивает он сам себя, находя ситуацию несколько комичной, — друг мой?». И потом, навряд ли Сехун бросит свою работу, к которой он явно прикипел за полгода своей жизни в новом городе. Обойдя весь дом Чонин внезапно почувствовал, что он остался один — парня в доме не было. Окликнув пару раз, мужчина получил в ответ тишину, взволновавшую его пуще прежнего. В голове разрослись целые вселенные развязок и сюжетов, почему Сехуна нет — и отчего-то все они клонились в сторону того, что Чонин просто обманулся в человеке, который бросил его тут. Но выйдя на крыльцо, тот с облечением обнаружил Сехуна возле него, подкармливающего рыжую кошку из миски, наполненную молоком, купленным ими по дороге. — Кошка? — Да, — Сехун задрал голову вверх, поймав взгляд Чонина, в глазах которого ещё читалась лёгкая паника. — Интересно, как она сюда забрела? От посёлка досюда добрых километров десять. Эй, маленькая, как ты тут очутилась? — спросил он у кошки, легко почесывая за рыже-полосатым ушком. — Мы не можем её так просто оставить! — Я так и знал, что ты это скажешь! — засмеялся Чонин, не приводя ни одного довода против. Подхватив худое полосатое тельце на руки, Сехун вернулся в дом, успокаивая шёпотом заволновавшееся животное. Подперев под себя ногу, Сехун опустился на диван, запуская пальцы в тёплую шерстку кошки, которая первое время старательно вырывалась, но после ненадолго смирилась, принимая ласку человеческих рук. Чонин же стоял рядом, продолжая озираться по сторонам и привыкая к обстановке, в которой никогда не был. И пока Сехун не замечал этого, полностью увлекшись кошкой, бросал внимательные взгляды на стройную фигурку, расчерчивая каждую её линию по своим идеалам. Парень был одет в просторный и растянутый джемпер цвета морского дна с широким воротом, обнажающим ключицы, и закатанными рукавами, светлые и легкие джинсы неплотно облегающие тонкие ноги: со своими высветленными, отливающими серебром в темном освещении волосами, и белоснежной кожей, он казался тем далёким туманным изображением морской меланхолии северных стран, наводняя сердце и душу Чонина таким же меланхолично-апатичным спокойствием. — Хочу чаю, — изрёк он, когда кошка, наконец, извернулась из цепких рук и быстро скрылась за дверью. — Хорошо, сейчас заварю. И пойдем пить на заднее крыльцо. — Заднее крыльцо? — Да, с другой стороны дома есть еще одно, которое выходит в лес. Кивнув еще раз, Сехун неловко подскочил с дивана, чуть не упав из-за того, что запутался в своих ногах, но благодаря вовремя спохватившемуся Чонину, сохранил равновесие. Поблагодарив, парень скрылся в стороне кухни, разыскивая в старых шкафчиках дутый чайник. После набрав ледяной воды из колодца под домом и поставив чайник кипятиться на допотопную газовую плиту, Сехун перевёл дух, ощущая, как сердце приятно плавает в кроваво-алой истоме, отчаянно требуя больше прикосновений и тепла тела Чонина. Только вот набраться храбрости, чтобы вот так резко начать ластиться к мужчине под бок, Сехун никак не мог, всё ещё не переступивший черту своей детской непосредственности. Через пятнадцать минут чайник протяжно засвистел, привлекая внимание Сехуна от своих размышлений. Открыв баночку с классическим чёрным чаем, Сехун заварил в стеклянном чайнике чай, разбавив терпкий вкус черных скрученных листьев засушенными листьями ромашки, чабреца и ягодами малины, хранившимися в соседних баночках. Отворив стеклянную дверь на заднее крыльцо, парень вдохнул чарующий и влажный воздух темнеющего леса, резко шагнув из обыденной повседневности в сказку. Накрыв деревянный столик, чуть покосившийся от дождей, светлой скатертью, Сехун поставил чайник с чаем настаиваться на улице, а сам вернулся в дом за чашками и блюдечками с печеньем и шоколадками, которые заблаговременно очутились в его рюкзаке. — Эй, все для чаепития готово. Не хватает только тебя, — голова Сехуна высунулась в проёме двери, отвлекая Чонина от строчек книги, которую он нашёл на полке в гостиной. — Иду, — коротко кивнув, мужчина захлопнул толстый фолиант, проследовав за легким запахом зеленых яблок на заднее крыльцо, пораженно разглядывая мятную темноту леса, отдающего сказочной опасностью. — Вау. — Садись, — пригласил Сехун, сев на скамью напротив. — Чай — кипяток, поэтому осторожно. Чонин медленно сел на табурет, облокотив локти о столешницу, и разглядывая плотно растущие друг с другом деревья, едва пропускающие сквозь ветви лучи вечернего солнца. — Дом стоит по сути на склоне, — начинает рассказывать Сехун, грея ладони о светлую керамику чашки, — если спускаться сквозь лес вниз, можно будет выйти к небольшому озеру, от которого пойдет целый канал ручейков. — А мы можем? — Если ты хочешь то, конечно, — улыбнулся Сехун. — И лучше сделать это поскорее, пока окончательно не стемнело. Я дорогу хорошо знаю, но ночной лес даже знатока может спутать с пути. — Тогда пошли прямо сейчас? И пускай, что чай остынет, я холодный люблю даже больше. Сехун рассмеялся, замечая ажиотаж во всем поведении Чонина, и забросив в рот подслащенную печеньку, поднялся с места, протягивая руку мужчине. Спустившись с крыльца, они осторожно начали спускаться по склону, пока мягкая почва под ногами не выровнялась и не расширилась пространством между деревьями, позволяя двум людям идти рядышком в ногу. Чонин совсем притих, вдыхая ни с чем несравнимый запах иголок и древесины, плавно озираясь по сторонам, разглядывая не меняющийся, но чарующий и пугающий одновременно пейзаж. Сехун чуть вышел вперед, порхая перед глазами словно бабочка, перепрыгивая через торчащие из-под земли корни. Чонин не забывал любоваться ещё и им, наконец, почувствовав себя в своей стихии, получая неизведанное ранее отпущение и спокойствие, когда все тревоги и мысли исчезали, заменяясь лишь нетронутой и загадочной природой вокруг, да приятным душе человеком, который будто опутывал своей паутиной чар, подталкивая Чонина на то, что он никогда не делал и навряд ли бы сделал, если бы не. — Эй, — окликнул он Сехуна, выкинув одну руку в сторону. — Иди-ка сюда. Резко крутанувшись назад, Сехун не сразу понял, что имел в виду Чонин, но заметив раскрытую для объятия руку, смутился, послушно юркнув под бок и обхватив обеими руками мужчину за талию. Пускай, так идти было неудобно, зато под головой было твердое и крепкое плечо, а в кольце рук теплело чужое тело, которое так и манило, чтобы в нём растворяться до маленьких взрывов в сердце. Рука Чонина планомерно опустилась на талию омеги, поддерживая его и не позволяя отдалиться от себя ни на миллиметр. Лес принимал их такими, какие они есть, постепенно открывая своё таинство, пока они неторопливо спускались к озеру, и Чонин вкушал со всей жадностью это новое чувство свободы и правильности выбора собственных решений. Озеро встретило их матовой пленкой на поверхности, отражая посеревшее небо в своей глади, по краям которой торчали шапки деревьев. Подойдя к самому берегу, Чонин едва сдержался от желания не остановиться и пойти дальше, пока вода не заберет его в себя с головой, и плевать на замшевые ботинки, джинсы и толстовку на молнии поверх футболки. Плевать на то, что сейчас едва-едва начался май, который ещё не до конца пробрался в дебри леса, отчего Сехун уже заметно продрог, оставшись в своем, пусть и теплом, но всё же недостаточно для таких прогулок в такое время синем джемпере. — Замёрз, да? — Есть немного, — пробормотал Сехун, почувствовав вдруг накатившую сонливость. Недолго думая, Чонин обнял всем телом съёжившееся от холода тело омеги, укутывая обоих широкими и тянущимися полами утепленной толстовки, а носом не специально утыкаясь в чувствительную плёнку кожи на шее, отчего Сехун тихонько вздрогнул, пытаясь привыкнуть и расслабиться в новых для себя объятиях. Собственные руки, будто не слушаясь хозяина, потянулись под ткань футболки, обнимая мужчину за талию и грея ладони о тёплую и покрывшуюся мурашками кожу. Уткнувшись лбом в чужое плечо, Сехун снова вспомнил все свои мысли и маленькие открытия, которые по ниточке отрывали от него детство, оставляя на месте ребёнка неуверенного взрослого, на плечи которого шалью начинала ложиться ответственность и обязательства, которые Сехун, неожиданно для себя, и не хотел игнорировать. Наверное, Чонин уже почувствовал судорожный марш его сердца, чья истома переливалась за грани объемной чаши, позволяя Сехуну впитывать в себя этот горький табак с ментоловыми нотками, дурманящий нюх, и успокаивающий до апатичного балдения. С Чонином никакие сигареты и не нужны были. Слегка шершавые, сухие, но бесконечно тёплые губы, сначала неуверенно коснулись замёрзшей кожи шеи, замерев в одном положении, отчего по всему телу Сехуна пробежали многомиллионные частоты дёргающего за нервные окончания тепла, качая по венам прилившую кровь. Затем эти губы также невесомо, как блуждающий между ветками ветерок, поднялись от ямки шеи до участка за ухом, щекоча чувствительный слух звуком жадного дыхания, вдыхающего в себя далекий и туманный аромат. — Пойдем домой, пока ты совсем не замёрз, — прошептал Чонин непозволительно низким голосом, заставляя тепло внутри пронзить осколками тело Сехуна, который с какой-то не щадящей радостью понял, что его маленькое и таинственное место, уже стало для Чонина их общим «домом». Однако вместо того, чтобы отпрянуть на чуть-чуть, чтобы позволить им обоим направиться в обратный путь в обнимку, Сехун вытащил свои потеплевшие ладони из-под чужой футболки и обхватил ими крепкую шею Чонина, притягивая его ближе к себе и слегка повисая на чужом теле. И всё для того, чтобы без спроса, резко и неожиданно, украсть жадный и глубокий поцелуй у этих пухлых, слегка шершавых и теплых губ. Улыбаясь в губы, Сехун понял, что это был первый поцелуй по его инициативе. Но теперь смущение отступило окончательно, оставляя место наслаждению друг другом, цепляясь зубами за податливый язык и упругую нижнюю губу, которая сама захватывала в плен, не желая отпускать до последнего. О Сехун на девятнадцатом году жизни внезапно ощутил себя самым счастливым на свете омегой и человеком, запутавшись длинными пальцами в чуть отросших чёрных волосах уже своего Чонина.