part of me

«Как странно», — подумал Сехун, моментально проснувшись на кровати, находя себя лежащим на животе. На пояснице совершенно отчётливо ощущалась тяжесть головы Чонина, который тоже, судя по всему, спал и видел десятый сон. И никакого дискомфорта от такой «подушки» явно не испытывал. «Очень странно», — пронеслась вторая мысль за утро в голове Сехуна. Он и в лесу пил вино. Притом та кружка по размерам была почти как два бокала, которые он выпил вчера, но до такого состояния в тот раз он себя не довел. В голове першило горечью, царапая глотку жаждой, но встать с кровати так, чтобы при этом не разбудить Чонина не представлялось возможным, отчего Сехун с мысленным стоном, опустил голову обратно на подушку, прикрывая глаза. Он обернулся назад, чтобы убедиться, что Чонин точно спит, отчего еще какое-то время Сехун может покорить себя за вчерашний вечер. Нежные и свежие простыни мягко соприкасались с обнаженной светлой кожей, взлохмаченные волосы Чонина чуть щекотали её в области поясницы, чья плавная линия красиво переходила к ягодицам, слава богу, прикрытым одеялом, а Сехун планомерно начинал краснеть, пряча глаза в подушке.

*

Чонин ошарашенно таращился на Сехуна, когда тот таки отпрянул, беспомощно краснея и отводя взгляд. Резким движением руки он вновь взял свой бокал и за пару глотков допил полусухое вино, чуть поморщившись. — Налей мне ещё, — приказным тоном сказал он, протягивая Чонину опустевший бокал. Опомнившись через секунду, Чонин вновь наполнил бокал, подозрительного косясь на смотрящего куда-то в сторону Сехуна, прислушиваясь к собственным ощущениям после такого поцелуя. Язык, незаметно для своего хозяина, прошёлся по нижней губе, будто пожиная остатки только что произошедшего фейерверка, отдающегося по шероховатой, но нежной кожице покалывающим теплом. Сехун же чуял в себе нестерпимое желание напиться и захмелеть. Несмотря на все стены, все слова и барьеры внутри себя, он слишком страстно жаждал выложить все свои чувства Чонину на голову. Без каёмки, обработки и хотя бы маломальской подготовки. В сыром, неаппетитном виде. Но без алкоголя ему вряд ли удастся вымолвить хоть пару слов правды. И до сих пор ощущая в себе отчётливый сигнал опасности, предупреждающий, что он сейчас делает вероятно самую большую ошибку в жизни — он не торопясь опорожнил второй бокал. Хмель подступал не быстро, вынуждая Сехуна обернуться назад к Чонину, боязливо поднимая к тому глаза, и попробовать начать так. Но слова ни в какую не хотели идти, разбегаясь во все стороны от него, отчего он даже не мог понять, что именно хочет сказать. С чего начать, какой смысл вложить — Сехун терялся в поисках необходимых слов, а Чонин продолжал пытливо следить за ним, чуть ссутулив плечи. Внезапно, откуда-то из глубин к телу ударила истома, заставляющая нервно поджать губы и пальцы на ногах. Накатывающий волнами жар, ударил в голову, отчего та немного поплыла — но Сехун не был уверен, что это влияние именно вина. Несомненно, к тому вино свою руку приложило, но вызвало это что-то другое. Сехун тяжко вздохнул, вновь косо бросая взгляд на Чонина, и иронично подумал, что это уже входит в привычку: выпить винца и вдруг как осмелеть на то, чтобы затащить Чонина в постель вовсе не для детских сновидений. И если в прошлый раз всё было вполне естественно и нормально, так как они были в таком месте, где все принципы, мораль и мнения разбивались о невидимую стену другой реальности, то в этот раз всё было на своих местах. В то время, как он размышлял над тем, с какой стороны подойти к Чонину, чтобы тот не удивился почему серьёзный разговор выходит каким-то несерьёзно-пошлым, вышеупомянутый повлекла носом, почуяв что-то неладное. Уму ему много не надо было, чтобы понять, что вино перенастроило Сехуна со слёз на таинственное возбуждение без конкретной почвы причин и следствий, но пока Чонин мог сидеть спокойно и делать вид, что ничего не происходит — можно было продолжать строить из себя дурачка. После той ужасной истории с покончившим суицидом омегой, он старался вообще обходить их стороной и на почве травмы от того, что постоянно обвинял себя в произошедшем, научился немного блокировать их запах, не замечая вокруг никого и ничего. Но при условии, что свой священный обет держаться от омег подальше, он его всеми правдами и неправдами нарушил, а объект, с которым он это сделал, сидит сейчас под рукой и отчаянно краснеет, посылая недвусмысленные намёки, и, наверное, даже не замечая, долго у Чонина тотальный игнор не продержится. Чонин тяжко вздохнул, параллельно размышляя на тему, что с этим миром опять происходит не так, и осторожно коснулся локтя Сехуна, привлекая внимание того к себе. Сехун, не ожидавший какого-либо прикосновения, дёрнулся, ощущая, как внутри всё скоропалительно обрушилось, наседая сверху, что надо больше и теснее этих прикосновений. Но Сехун лишь мотнул головой, отгоняя лишние мысли. — Если не хочешь говорить, то не заставляй себя, — сообщил Чонин понимающим тоном, задерживаясь дольше нужного пальцами на локте. — А если… — начал севшим тоном Сехун, но тут же замолк. Ну, в конце концов, он же и так уже донельзя странный в глазах Чонина, поэтому что страшного в том, что он просто возьмёт и накинется? Ему можно ведь, молодой и невинный организм, природа и всё такое и плевать, что его характер такого поведения в принципе не предполагает. «Ну и что, ну и что, ну и что», — плакучим тоном предупреждал он все последующие доводы разума против, прикусив нижнюю губу. — А что если я хочу, но вот только не говорить, — закончил Сехун со второй попытки своё предложение. Говорить, чего он хочет, не было необходимости, поскольку Чонин понятливо выгнул бровь, чуть кривя губы в ухмылке. Но вместо ответа он тактично промолчал, будто выжидая дальнейших действий Сехуна, сильнее раззадоривая подходящего к грани маленького отчаяния парня. И, возможно, в последнюю секунду Чонин хотел вставить что-то насмешливое, дабы как-нибудь расслабить сковавшее напряжение вокруг, но не успел и рта раскрыть, как Сехун окончательно решился. Плевать, что тут он прекрасно всё помнит. Всё понимает, ощущает вдвойне отчетливее и правдоподобней. Плевать, что это привычный город с его смогом и проблемами вместо сказочного домика на опушке леса, из которого вот-вот да выйдет какой-нибудь волшебный зверь или откроется портал в другую вселенную. Может так правильнее и с этого надо было начинать, а не как они — всё шиворот навыворот. Сейчас всё стало резко неважно. Был Чонин, который не подал даже виду, что он против, и была стойкая тишина, давящая на уши каким-то отчаянием. Оказавшись в комнате, Сехун с некоторым шоком обнаружил, что городской пейзаж за окном с вечернего уже сменился на иссиня-черный, мерцая вдали блёстками иллюминационных огней. Внутри сразу образовался сжимающий сердце узел, заставляющий парня ступить на порог мира, состоящего из бесконечного множества деталей. Хоть они и отвлекали, но вместе с тем и составляли более полную картину ощущений и чувств, которая с невиданной силой, словно цунами, накинулись на Сехуна, заставив того запнуться на ровном месте и сильнее вцепиться в плечи Чонина для сохранения равновесия. Крутанувшись на пятках, он резко упал от толчка, с глухим хлопком, на отпружинивший матрас кровати, ощущая как отросшая чёлка растрепалась на глазах, отчасти скрывая чернеющую тень Чонина над ним. Темнота вокруг уютно окутывала его с ног до головы, и Сехуну до слёз захотелось, чтобы эти минуты тянулись вечность. От неудовлетворенного хныканья его спасало лишь смущение, которое будто выключило у него голос, когда тёплые, ещё пока малознакомые, но уже любимые руки оказались на тонкой талии, подтягивая податливое тело в противоположную сторону от подушек. Сколько бы не хотелось этого, Сехун понимал, что быть готовым и хотеть — совершенно разные понятия. Рук Чонина было слишком много для него, он едва успевал полностью ощутить их приятное покалывание на чувствительной коже то на груди, то на талии, а то и на бёдрах. Глаза сами собой закрылись, пряча всю впечатлительность за спасительными закрытыми веками. Ему так не хотелось лежать бревном и познавать эти новые для себя чувства, но даже одно лишь прикосновение к Чонину казалось таким тяжёлым, намного тяжелее, чем например проработать три дня без остановки. Переступить свое смущение было неимоверно сложно. Впрочем, Чонин и не возникал, будто всё понимая, отчего его ласки становились с каждой минутой всё нежнее и теплее, несущие на своих волнах некоторое успокоение и расслабленность. Мысли из головы Сехуна стали постепенно вытекать невидимыми потоками, оставляя в сознании лишь туманную дымку, от которой хотелось смеяться и широко улыбаться. Неожиданно для себя, грудная клетка слегка приподнялась от поверхности кровати, гонимая вслед за теплом чужих пухлых губ, отчего рельеф рёбер проступил чуть чётче, сильнее натягивая тонкую чувствительную кожу. Чонин всё же оторвался, будто завороженный, проводя тонкими пальцами по впадинкам между рёбрами, слегка надавливая и прощупывая. И хотя в темноте было мало что видно — Сехун всё равно густо залился краской, едва поборов в себе желание прикрыть глаза ладонями. Воспоминания о прошлом разе стаей птиц ворвались в сознание, неосознанно заставляя сравнивать: в тот раз всё было так спонтанно, впервые и в памяти сохранилось смутно. В этот же раз каждое прикосновение, каждое ощущение будто выжигалось в подкорке сознания, давая Сехуну вкусить истину реальности и её чувств. Ноги раздвигались сами собой, тело уже, казалось, отделилось от разума, начиная поступать так, как и было нужно, действуя по каким-то методичкам, заложенным вне сознания. Сехун вдруг почувствовал себя таким маленьким и слабым, во все глаза вглядываясь в блеск чужих чёрных глаз и огромную тень тела, которая, нависая сверху, словно купол атмосферы, накрывала весь мирок парня, суживая его до границ этой кровати и комнатных стен. Пальцы уцепились за шею Чонина, Сехун уткнулся носом в ямку его ключицы, горячо выдыхая ставший резко спертым воздух, и пытался сохранить сознание от переизбытка собственных ощущений. Мурашки табунами бегали по коже ног, локтей и спины, Сехун жмурился, когда всё его тело, будто одним прыжком с трамплина в ледяную стужу в прорубе на морской поверхности, вздрогнуло от слишком непривычных, пока неприятных ощущений чужого присутствия. Но чем глубже длинные пальцы проникали внутрь, массируя и заставляя мышцы расслабляться, тем податливее отзывалось тело, каким-то нутром понимая, что именно это ему и нужно. Сехун ненароком вспомнил свои течки, которых было хоть и немного ещё, но он тогда и представить не мог, чего именно так настоятельно требовало его тело. Барахтающийся в руках Чонина, морально и физически готовый к продолжению, Сехун чувствовал себя утопающим. Он запустил вспотевшие пальцы в приятно-гладкие волосы Чонина, сосредотачивая все свои чувства именно на том, как прядки волос нежно щекочут ладони, дабы пропустить неприятный сперва момент проникновения. Закусив губу, Сехун безвольно опустил голову на смявшееся постельное бельё, обхватывая длинными стройными ногами талию Чонина, и планомерно приводил сбившееся дыхание в порядок. Все чувства в голове превратились в сущий кавардак, вытесняемые одним лишь ощущением заполненности, которое распирало его, как непоколебимый таран, заставляя поёжиться и прислушаться поточнее к вспышкам покалывающих ощущений в собственном теле. Живот невольно втянулся, дыхание задержалось на долю секунду, и, прикрыв глаза, Сехун во второй раз дал бесповоротный зелёный свет, пропадая в том, что всегда было ему недоступно. Пот струился с тел, погружая небольшое помещение в многозначительный запах секса. Чонин с приятным удивлением наблюдал, что с каждым глубоким толчком Сехун раскрывался настолько сильно, будто тропическая бабочка, пойманная в кулак, которая минуту спустя всё-таки расправила крылья, показывая их узор. Гибкое, тощее тело покорно прогибалось, пытаясь вплотную угнаться за приятными ощущениями, податливо утопая в сильных тёплых руках. В такие моменты красота Сехуна открывалась совершенно с другой, незнакомой стороны, которую Чонин никогда бы и не увидел, не будь на то воля случая. Она манила его, заставляя во все глаза впитывать этот образ, бережно сохраняя в памяти. Манила настолько, что внутри поднималось незнакомое желание заполучить в свои сети полностью, граничащее с собственническим настроением, подчинить и сделать своим. Только делать ничего и не надо было, потому что Сехун открыто подчинялся и душой, и телом, и это отчасти приоткрыло завесу его искренних чувств, о которых он, может быть, умалчивал. Сейчас же он был с ним предельно откровенен. Не сказать, что полностью отдавшись моменту, Сехун позабыл все свои переживания. Наоборот, ставшие им причиной мысли только усилились в смутной, опьянённой голове — то, не щадящее чувство любви сейчас прожигало в нём дыры насквозь, будто складываемый гармошкой пепел от сигарет, которые окружили Сехуна омутом, заставляя чуть ли не задыхаться. Собственный запах слабо перебивал никотиновое наваждение, и Сехун тонул, тонул и тонул без возможности выплыть обратно на поверхность. Ощущая Чонина в себе всё сильнее, всё глубже, он будто сходил с ума и вновь становился нормальным, колеблясь между двумя состояниями. В груди лишь отчётливо и тупо ныла его маленькая глупая любовь, единственная, что он ещё мог чувствовать в этом калейдоскопе ярких красок. Тело дёрнулось, сжалось, Сехун закинул голову назад, чуть ослабляя хватку собственных объятий, и подумал, что ступать по неизведанным дорожкам всё-таки опасно. Тело заполонило приятной истомой, несущей за собой полное удовлетворение. Расслабившись, Сехун почти не заметил, как оказался вдруг верхом, опустившись ещё глубже и сдавленно простонав. Только сейчас он сполна ощутил, как что-то больно распирает его стенки изнутри. Поморщившись, он попытался слезть, но в эту минуту ясность разума вернулась к нему, и он понял, что это. Прикусив губу, он лишь упал на грудь к Чонину, пряча глаза у того в плечах. Боль скоро притупилась, и всё его существо опасливо замерло, ожидая что будет дальше. Но дальше лишь волнами накатывало какое-то безмятежное спокойствие. Сехун резко почувствовал себя глупо и смешно, застрявший в такой позе, верхом, весь изнеженный и ослабевший. Слезть не представлялось пока никакой возможности, и ему ничего не оставалось, как просто замереть впервые настолько близко к Чонину. Всё-таки, неподвижно лежать в такой позе, когда лицо человека, от которого в груди происходят такие катастрофы, не тоже самое, что сидеть рядом и говорить, целоваться или даже заниматься сексом. Но разморенный негой не меньше его самого, Чонин лишь молча лежал, наслаждаясь приятной тяжестью чужого тела на себе. Что творилось за его прикрытыми веками, Сехун не знал, украдкой поглядывая наверх, но, судя по довольному выражению лица, бояться ему явно не следовало. Связанных вместе, их неожиданно, как непредсказанный метеорологами ураган, накрыла первая волна наслаждения. Всхлипнув, Сехун вновь ткнулся мокрым носом в чужое плечо, всеми силами пытаясь не задохнуться от обуреваемых чувств. Его руки совершенно осознанно обвились верёвками вокруг груди Чонина, захватывая того в плен очень тесного и несколько отчаянного объятия. Сехуну очень хотелось прямо сейчас приклеиться к нему пластырем на какой-нибудь супер-мощный химический клей и никогда не отклеиваться. Но скорое успокоение от наплыва одновременных ощущений и чувств принесли тёплые ладони Чонина, одна из которых мерно поглаживала его по макушке, а вторая по ложбинке между лопатками. От таких очень нежных поглаживаний, от такого близкого в эту самую минуту Чонина, Сехун наконец ощутил, как прочную дамбу его утаённых слов всё-таки прорвало. — Чонин. Голос вышел севший, едва различимый и очень плаксивый. Сехун стоически держался, чтобы не разрыдаться во второй раз, краем ума недоумевая, откуда такая чувствительность и плаксивость в характере. Но это не мешало некогда разбросанным по всему разуму словам собраться в единую композицию, всеми силами желающую выйти наружу. — Ммм? — только промычал мужчина, слегка приоткрывая правый глаз и продолжая балдеть до второго прихода очередной волны экстаза. — Мне страшно, — выдохнул Сехун, положив начало своему уничтожающему откровению. Вся его душа обратилась в дневник мыслей, чью последнюю страницу Сехун сейчас собирался зачитать вслух. Услышав два весомых слова, Чонин быстро распахнул глаза, скашивая взгляд вниз и присматриваясь к тусклому блеску очевидно печальных глаз Сехуна, и навострил уши. — Чего ты боишься? — Тебя, — просто и достаточно искренне ответил Сехун, наконец отпуская первого коршуна из своего сердца. Лежавшая ладонь на груди, прямо в том месте, где находилось человеческое сердце, на минуту создала в сознании Сехуна иллюзию, что в этот момент сердце Чонина резко оборвалось, застопорив своё ритмичное движение. В комнате вновь опустилась тончайшим шлейфом тишина. Чонин молчал. — Я чувствую себя таким маленьким, глупым, словно пятилетний ребёнок. Пытаюсь что-то делать, понимать и не совершать губительных ошибок. И всё время боюсь. Разве это то, чего я хотел, когда убегал сюда? Я постоянно задаю себе этот вопрос, но не нахожу ответа. Наверное, я ничего не искал. Это чувство нашло меня само. Оно так раздирает меня, но я не могу ничего сделать, потому что кто я такой, чтобы что-то менять? В последние дни мне так плохо, и, кажется, я уже не могу этого скрывать. Меня душат мои чувства к тебе, какие-то туманные, незаметные и будто ненужные. Я не могу носиться с ними у тебя перед носом, потому что боюсь тебя. Потому что боюсь обжечься об тебя. Я так воспитал себя, что первый раз — это всё, а если он катастрофа — оправиться будет невозможно, по крайней мере до конца. Возможно, сейчас моё детское нытье убивает в тебе всё настроение, но я не могу даже контролировать себя, слова льются, как неуправляемый водопад. Чонин отчетливо ощутил мокрое пятно на своей коже, заприметив, как, ставшие вмиг хрупкими плечи мелко потрясывает. Сехун снова плакал, но в этот раз совсем бесшумно и незаметно. — Я и до этого не питал особых надежд, относясь ко всей этой игре в отношения именно, как к игре, а не к чему-то важному. Просто наблюдал и вливался в сюжет. А потом до моего разума дошло, что происходит, но стало слишком поздно. И меня давила горечь, что мне нигде нету места. Ни в родительском доме, ни в душе отца, ни в этом городе, ни в твоём сердце. Одинокий и неприкаянный, маленький и глупый Сехун. Опрометчиво влюбился, а потом понял, что для него, возможно, и нет места в чужом сердце. Сиди и питайся своими переживаниями, пока никто ничего не видит. Не хочу думать, куда всё это зайдет. Отчаянно не хочу думать, но продолжаю. И смотрю на тебя, и на стену лезть хочется. Хочу выцарапать эти чувства не только из сердца, но и из лёгких. Они как будто полностью пропитались этим тяжёлым сигаретным дымом, будто я какой-то отчаянный меланхолик, страдающий депрессией. И не могу. Хоть выбрасывай всё своё тело с его разумом и органами на помойку. Не знаю, как тебе сказать обо всём этом, оно так переполняет меня. Не хочу, чтобы ты это знал, но кажется, я сейчас это рассказываю... — Сехун вдруг тихо засмеялся, но через минуту уже засопел, сморенный усталостью. Чонин же оставался лежать, полностью лишённый каких-либо крох дрёмы, в шоке переваривающий всё, что сейчас услышал. Он даже не подозревал, что Сехун мог всё это время испытывать такие чувства. И хотя очевидно, что он не договорил, Чонин прекрасно умел читать между строк, понимая всё от и до. Он не нуждался в продолжении, поняв всё и так. Ладонь всё ещё гладила по макушке. Второй рукой Чонин приобнял плечи Сехуна покрепче, не давая ему сползти с него, пока не закончилась вязка. Он делал всё на чистом автоматизме, ощущая, как в его голове начинает свистеть ветер от проделанной стальной пулей дыры. Только сейчас он смог по-настоящему сопереживать Сехуну, понять, что именно он чувствует, тщательно скрывая и заметая за собой любые следы. Но с пониманием приходило и полное незнание, что теперь делать.

*

Проснулся Чонин только в девятом часу утра. Голова неприятно гудела, всё тело ныло тупой болью, напрочь отказываясь шевелиться. Но Чонин заворочался, поднимаясь с кровати, тускло припоминая с какими мыслями он уснул. Ему снился какой-то откровенный бред, который он тут же забыл, но вот причины столь неприятного сна, из-за которого он вообще не чувствовал себя выспавшимся, ворохом воспоминаний шелестели перед глазами. Мужчина обернулся назад, замечая мирно спавшего на животе Сехуна. В утреннем блёклом свете он казался бледнее обычного, мало контрастируя с белым постельным бельём. На глазах пролегли небольшие синяки, волосы стояли клоком. Чонина кольнула вина. Медленно и бесшумно встав, он быстро надел первую попавшую под руку одежду, которая кучей хлама лежала на стуле подле. Но все эти чисто механические движения не могли перебить сложный и тяжёлый строй мыслей. В конце концов, придавливаемый их тяжестью, Чонин опустился на край кровати, пряча глаза в ладонях, вцепляясь пальцами в нечёсаные волосы. Забывшись в своём эгоизме, он ничего не замечая, думал, что только он тут испытывает симпатию к омеге, не решаясь делать те шаги, от которых когда-то открестился. Но хлынувшая потоком лавы правда перекрывала все доводы, и теперь Чонин чувствовал себя чудовищем ещё большим, чем обычно. Внутри неприятно, словно пиявка, сидела и высасывала из него все соки, мысль о том, что он некрасиво воспользовался телом Сехуна. И сейчас было совсем наплевать, что вчерашняя близость была инициативой самого Сехуна, и всё было по согласию. Чонина вновь затопило, казалось бы, позабытое чувство вины. Он путался в ней, как паучьей паутине. Заламывая пальцы, дабы хоть как-то сбить геометрическую прогрессию собственной ненависти, он резко подорвался с места в сторону кухни. Кусок в горло не лез, поэтому он обошёлся одним горьким кофе. И переваривая сказанное Сехуном, с отвращением понимал, как сейчас рад, что тогда ограничился лишь историей об Исине. Что ничего не сказал об омеге, который любил его так отчаянно, что не смог смириться с жизнью, отказавшись от неё, когда понял, что Чонин может быть где угодно, но только не у него перед глазами, близкий и родной. Липкие нити страха потянулись к горлу Чонина вслед за его мыслями. Его метания прервал звон мобильника в заднем кармане чёрных джинс. Звонил отец. И в этот раз Чонин не стал с ним спорить, возникать и расспрашивать, что там за дело у него к нему, а просто молча согласился приехать, чем немало удивил родителя. Ему жизненно необходимо было выйти на улицу под супер важным предлогом и проветрить свою голову, не натолкнувшись на Сехуна. Поэтому, моментально собравшись, он быстро написал заковыристым почерком записку о том, что он на работе у отца и вернется вечером, постарается не поздно. Во второй раз Сехун проснулся с меньшей болью в голове, но с таким же сильным першением в горле. Простонав, он невольно развернулся на бок, жмуря глаза от яркого света. И тут он вспомнил, как просыпался какое-то время назад. Чонин спал на его спине, а он не мог даже пошевелиться, снедаемый стыдобой за своё поведение. В этот раз Чонина уже не было. Сехун вяло потянулся, понимая, что теперь ему не отвертеться, и медленно сел на кровати. Тело с какой-то неадекватной реакцией в виде одновременной боли и неги отреагировало на его передвижения, и Сехун ещё сильнее поморщился, хватаясь ладонью за поясницу. Тут его взгляд метнулся к соседней подушке, на которой чернели буквы, выведенные явно рукой Чонина. Подхватив смятый клочок бумажки к глазам, Сехун, щурясь, прочёл и облегчённо вздохнул. Его мысленное четвертование откладывается на вечер. Это означало, что у него есть время спокойно всё обдумать, спланировать и построить в своей голове всю модель своей объяснительной речи. Интересно только, как Чонин отреагировал на его вчерашние словоизлияния? Сехун слишком быстро отрубился, чтобы отслеживать за реакциями мужчины, и теперь его мучила некоторая неопределённость. Впрочем, он недолго думал об этом, откинувшись обратно на подушку и сворачиваясь в калачик из одеяла. В мыслях мышью пробежало напоминание, что неплохо бы зайти в аптеку. Хотя бы для начала. Сехун плаксиво спрятал лицо в подушке, накрываясь с головой под тёплым одеялом, заново переживая весь вчерашний день. Теперь ему казалось отсутствие Чонина ужасным. Как ему прожить столько часов, терзаемому недомолвками, недопониманием и прочими вопросами, которые уже активно поедали его разум? Они оставались неотвеченными, и такими останутся, пока мужчина не вернётся, и они не поговорят откровенно. Но когда он там вернется, Сехун уже трижды успеет сойти с ума. Вместе с мыслями об аптеке и таблетках, в голову вернулось напоминание, что кое-что висит на горизонте, готовое начаться со дня на день. Одно лишь воспоминание заставило Сехуна скорбно простонать, ещё сильнее кутаясь в одеяло. Выползать из него казалось смертным грехом. И никакие доводы не могли вытурить его в сторону аптеки за всеми лекарствами. Тем временем холодное отсутствие главного жителя этой квартиры давило парню на плечи. Он молча лежал на одном месте, почти не шевелясь, и тупо разглядывал точку на криминально белой стене. Внутри него всё аналогично стало притупляться, «белеть», покрываться холодным налётом. И сейчас было уже невдомек, что не в его правилах забавляться с такими чувствами, как апатия и безразличие. Сехуну просто было тошно и до ужаса ничего не хотелось. Время на часах мерно тикало и приближалось к стрелке двух часов дня. Сехун с интересом задумался, в чём заключается работа Чонина, и в какой именно организации работает его отец. Так или иначе, Чонин то поинтереснее, в любом случае, проводит время, нежели чем он. Это и послужило толчком, чтобы, наконец, сползти с кровати, но так и не выбраться из одеяла. В конце концов, ему так отчаянно не хотелось выходить на улицу, на которой третий день висела пасмурная завеса дождя. Меланхолия домовым эльфом подкрадывалась к задворкам сознания, заставляя Сехуна медленно, пошатываясь, как пингвин, переместиться на кухню и с любопытством изучить холодильник на предмет остатков вкусной еды. Под рукой многозначительно оказался мобильный телефон, и к Сехуну быстро пришла идея, как приобрести таблетки, не выходя при этом из дома. Пожевав губу на тему, как бы так написать сообщение, чтобы Чонин не подумал чего, он ограничился простой просьбой, зайти после работы в аптеку и купить ему пачку противозачаточных и подавителей запаха и ощущений при течке. Отбросив телефон, после того, как нажал кнопку «отправить», Сехун безразлично уставился на еду, не ощущая особого аппетита, но против воли прожёвывая пару кусков оставшейся пиццы. Впереди был долгий день, полный бесконечного безделья и тоски. Шатаясь по холодной квартире, которая всеми силами давала понять, что она была и будет ему чужой, что он не будет чувствовать себя тут как дома, Сехун забрёл в кладовку, на час прячась в ней за изучением многочисленных книжных переплётов. Смотрел, какие читал, какие нет. Вытаскивал особо заинтересовавшие и клал их на небольшую лесенку в центре тесного помещения, дающую доступ к полкам у потолка. По крайней мере с книгами можно было неплохо скрасить день, наполненный ожиданием. Но когда он с удобством устроился в кресле неподалёку от кровати с небольшой стопкой выбранных книг, то с разочарованием понял, что не может вчитаться ни в одну: смысл строк ускользал от него уже на десятой странице, растекаясь по всему периметру комнаты и превращаясь во вполне ощутимые формы мыслей и воспоминаний. Раздосадованно поджав нижнюю губу, он с хлопком закрыл книгу, рассматривая, чем бы ещё развлечь себя. Перед ним стоял ноутбук, игровая приставка и телевизор. В порядке исключения, Сехун остановился на первом, в полнейшей скуке бродяжничая по страницам и вкладкам, которые были сохранены у Чонина. Просматривал картинки, слушал музыку, посмотрел пару серий мультика. Но настроение в упёртую оставалось ниже плинтуса. Наконец не выдержав, чуя приближающуюся головную боль, Сехун упал обратно на кровать, пятками натягивая на себя одеяло. Апатично лежать и пялиться в потолок — тоже вариант. Один минус — думаешь много. Но Сехуну нравилось. В полном одиночестве, в этом диком незнакомом месте, где все вещи абсолютно незнакомы, лежат на своих местах, о значении которых Сехун понятия не имеет, он лежал, похороненный за незримой пылью пасмурной грусти будничного города, который не мог достучаться сквозь толстые стёкла квартиры. Жизнь вообще не просачивалась в это место, протекая в его помещениях по своим особенным часам. Сехун только стащил плеер Чонина, который валялся на столе, еще полный зарядки и явно оставленный тем впопыхах. Бесцельно щёлкая треки, Сехун искал что-нибудь подходящее настроению: такое же меланхолично-апатичное, акустическое и приглушённое. Когда же находил необходимое, добавлял в плейлист. Через час весь плейлист, как сборная солянка для всех желающих испортить себе настроение, был составлен и Сехун продолжил безмятежное валяние на ровном месте, рассматривая минималистский интерьер комнаты, наслаждаясь идеально звучащей музыкой. Усталость от безделья медленно порабощала его, вновь погружая в лёгкую дрему.

*

Получив сообщение Сехуна, Чонин порядком удивился, что не осталось незамеченным для отца. Но тот не стал лезть, вполне всё понимая и по запахам, витавшим вокруг фигуры сына. Единственное, что его напрягало — отсутствующее выражение лица. Чонин казался полностью погружённым в свои мысли, толком даже не обращая внимания какого рода поручения ему дают. Время на работе тикало быстрее, чем обычно, для привыкшего к тоскливой тишине собственной квартиры Чонина. Он и не жаловался, прокручивая в голове то, как ему стоит себя вести с Сехуном. Тот, очевидно же, всё помнит, возможно, ждёт какой-то реакции. Но Чонин не может сам понять собственной реакции, не говоря уже о том, чтобы объяснять её кому-то другому. Время неумолимо шло вперёд, город постепенно погружался в тёмные сумерки, а Чонин всё не собирался домой. Они вместе с отцом сидели, не замечая его, полностью погружённые в процесс. И впервые между ними царило такое взаимопонимание. Чонин и сам удивлялся, не говоря уже про старшего мужчину. Для того не оставались незамеченными изменения, которые произошли с Чонином за последний месяц. Тот, хоть осунулся и помрачнел, но перестал вести себя, как глупый великовозрастный ребенок. Перестал возникать, спорить и стал ко всему относиться с титановым спокойствием. — Чонин, — позвал он сына, привлекая его внимание. — Да? — Я приятно удивлён изменениями в твоём характере. Всё-таки, та омежка на тебя хорошо влияет. — Угу, — буркнул Чонин, чьи глаза всё ещё бегали по строчкам документов. — Чонин, — отец ещё раз позвал его, в этот раз отрывая того от бумаг. — Ты нас познакомишь? — Обязательно, — кивнул тот. — Только узнаю, что и как, а потом скажу когда. Хорошо? Отец не стал спорить. Наоборот поторопил его домой, указывая, что за окном совсем стемнело. С тяжким вздохом, Чонин оставил дела, нарочито медленно собираясь обратно. Одолевавшие его на протяжении всего дня мысли стали сильнее терзать грудь. Старательно игнорируя их, Чонин вышел на прохладу позднего вечера, царившего на темнеющих улочках, и быстро поймал такси. Усталость давила на плечи, и всё, чего он, так или иначе, хотел — прийти домой и безо всяких разговоров очутиться в объятиях омеги, выпить чаю и уснуть, крепко сжимая это существо, которое стало причиной его кардинальных изменений, а также грызущих чувств внутри. Огни и стёкла современных зданий, проплывающих мимо, рябили перед глазами, усыпляя, отчего Чонин изредка клевал носом. Ему нравился этот город, было в нём что-то особенное. Но сейчас он едва мог подмечать все его детали, картинки и панорамы, всем своим существом уже находясь на пороге квартиры. Но по дороге он попросил таксиста остановить возле аптеки, которая работала круглосуточно. В ней было безлюдно, а на кассе стоял лишь молодой парнишка, мало обращавший внимание на зал. Чонин наобум пошёл меж стеллажей, захватывая по пути баночку с обезболивающим, к отделу для омег и выискивая что-нибудь, что может приглянуться Сехуну. Честно говоря, он понятия не имел, какие таблетки тот пил во время течки, а от выбора разбегались глаза. Долго выбирать он не стал, подгоняемый усталостью. Пробив на кассе всё, что требовалось приобрести, он медленно побрёл в сторону дома, который чернел неприступной башней на фоне тёмного неба. Свет в его квартире не горел, но Чонин не стал особо придавать этому значения, уже решив — будь что будет. Медленно поднялся на лифте, отворил дверь и зашёл. В комнате действительно не горел свет, зато из кухни по полу коридора разливался призрачно-жёлтый отсвет. Значит, Сехун был на кухне. Или просто забыл выключить свет и уснул. Стянув с себя обувь, Чонин бесшумно прошёл к арке на кухню. Увиденное порядком удивило его. В приглушённом кухонном свете Сехун сидел на корточках, закутанный в одеяло, как в плед, прямо на столе. Волосы, так и не расчёсанные с утра, скрывали его глаза, но в целом картина и так очевидно давала понять — всё не так хорошо, как бы хотелось. — Что ты делаешь? — с ноткой любопытствующего скептицизма спросил Чонин, входя в помещение кухни. Сехун обернулся на звук, но на его лице не отобразилось ни единой эмоции. Он всё также продолжал сидеть на столе на корточках, закутавшись в белое одеяло. — Играю в приведение, — ответил он чуть погодя. Чонин, ничего не отвечая, сел на стул прямо напротив лица Сехуна, смотря теперь снизу вверх. — Я тебя ждал, — вновь подал голос Сехун, отводя взгляд от пытливых глаз Чонина. — Спасибо, — ответил Чонин, умом думая, что это не то, чего он хотел, и как представлял. Сехун снова замолчал, смотря куда-то в сторону. Чонин же вспоминал то, что чувствовал весь последний час, сидя последние минуты с отцом, или же уже на заднем сидении такси, провожая взглядом такой же печальный вид города. Вдобавок, всколыхнулись слова Сехуна, прошёптанные вчера ночью, и Чонин внезапно всё понял. От понимания пришло и спокойствие. — Я купил таблетки. Не знал, какие ты принимаешь, поэтому купил наобум. Надеюсь, подойдут, — сказал Чонин, привлекая внимание и заставляя Сехуна повернуть к нему голову обратно. И в этот момент, когда парень нечитаемо вглядывался в его лицо, Чонин вытянул руки, притягивая Сехуна к себе за голову и просто целуя, не вкладывая в это каких-нибудь крышесносящих чувств. Просто поцелуй со вкусом усталости, ожидания и тихого позднего вечера. Разорвав это короткое соприкосновение губ, Чонин прислонился лбом ко лбу Сехуна, и с прикрытыми глазами слабо, но тепло и вполне счастливо улыбнулся. — Не переживай ни о чём, — шепнул он, когда, в последний момент, Сехун соскользнул со стола прямо к нему в объятия, крепко обнимая и пряча лицо в груди. Спокойствие, потерявшееся где-то в проулке коридора, наконец вернулось на своё место, начиная излучать привычное тепло, только теперь с примесью какой-то незнакомой, щемящей нежности.