part of me

Chris Haigh — Elegant Euphoria

К полудню зарядил дождь. Сехун сидел в машине, наслаждаясь мелодией, заполнившей весь салон чарующими звуками, и, загипнотизированный, следил за работой дворников. За пересечённой границей начиналась пьянящая магия лесов и белеющих вдалеке гор, и с первого же часа езды в машине воцарилась приятная тишина: глаза были неотрывно привязаны к видам пышно-зелёных елей, проносящихся мимо редких огней маленьких скоплений домов. Пребывая в таком месте, Сехун почувствовал себя настолько полноценным, каким никогда себя не чувствовал. От этого ощущения на глаза наворачивались слезинки, и он краем глаза посматривал на Чонина, который лишь тепло улыбался, не отрывая умиротворенного взгляда от дороги. В его улыбке не было и следа былой печали, и это дуновением ветерка приносило в сердце Сехуна неописуемое восхищение перед временем и местом, в котором им посчастливилось оказаться. Внезапно он ощутил в себе уверенность. Чтобы ни случилось, всё с ними будет хорошо. Тем более, пока они находятся в таком месте. Вчера ночью в мотеле Чонин рассказывал ему о нём, потому что именно в этой стране, в этом пригороде находилось дедушкино поместье. Эти виды, этот воздух и даже дожди — всё это было ему родным домом. Он рассказывал истории о дедушкиной библиотеке, о пруду неподалёку от поместья, о здешних лесах и их духах, в которых Чонин верил, пока дед был жив. О тёплых и безмятежных летних снах под кронами яблочных деревьев, о которых он всегда вспоминал, стоило ему почувствовать запах Сехуна. И самому парню было неописуемо радостно, что он сам, хоть и не ведая этого места, в памяти самого значимого человека был его частью. Когда Чонину было всего лишь семь лет, дед рассказал ему историю об одном очень сильном человеке, чьи ноги не знали усталости, а сила духа была настолько крепка, что не ведала преград, преодолевая все препятствия. Этот человек босым перешёл леса и горы, прошёл сквозь огонь и ветер, всегда был готов к покорению всех вершин. Всё было ему по плечу, всего он смог добиться. И было одно «но», которое он пересечь не смог. Реку. В детстве мальчик всегда задумывался, почему же мужчина, представляемый в его воображении суперсильным не смог пересечь обычную реку? Дедушка не давал ему ответа на этот вопрос, поясняя мальчику, что однажды он сам это поймет. Тогда, мальчонком, он часто сбегал к пруду, кидая в него камешки в надежде, что однажды тёмная гладь воды даст ему ответ. Ступать в пруд ему строго настрого запрещалось, так как тот от самого берега был непомерно глубоким, поэтому частенько ребёнок сидел на траве, спустив босые пятки в воду, и воображал о неком чудище, живущим на его глубине, из-за которого ему запрещали здесь купаться. Рядом с прудом была небольшая деревянная беседка, в которой часто устраивали чаепитие в тёплые и погожие деньки. На середине стола всегда стояла хрустальная ваза, полная наливных зелёных яблок, с красивыми узорами на стенках. Чонин часто любовался сказочным мотивом этих узоров, с большим удовольствием закусывая спелыми яблоками с приятной кислинкой, которую он обожал. Но однажды, когда он в очередной раз сбежал к пруду поиграть, ваза разбилась. В беседке никого не было, а Чонин полез в неё за яблоком. Неожиданно для него, ваза ни с того ни с сего разлетелась на мелкие осколки, осыпавшись звонкими брызгами по всей столешнице. Яблоки, лежавшие в ней, покатились во все стороны, падая со стола и стукаясь о босые ноги мальчика. Тогда он впервые действительно испугался, так как не знал, что с хрусталем такое случается. После этого он боялся в одиночестве находиться около пруда. Когда Сехун сообщил Чонину, что уедет на какое-то время в свой коттедж, Чонин случайно вспомнил об этом эпизоде из детства. Сейчас он, конечно, не стал рассказывать омеге об этом, но тогда у него возникла болезненная ассоциация, что Сехун, подобно той хрустальной вазе, раскололся на мелкие части, растеряв все зелёные плоды, составляющие его полноценность. Как и тогда в детстве что-то внутри сломалось, так и сейчас. Но глядя на Сехуна сейчас, он постепенно приходил к выводу, что вазу кто-то медленно, но верно склеивал обратно. И хотя на её узорах останутся трещины, она вновь наполнится горкой сочных яблок, дополняя атмосферу заросшей плющом беседки. Маленький домик, который они забронировали заранее, находился в горном лесопарке на самом берегу небольшого озера. Небольшие односторонние дорожки были проложены по всему лесу, позволяя многим путешественникам проехать на машине до нужного места. В самом лесу, блестящем от капель только-только закончившегося дождя воцарился лёгкий туман, окрашенный в зелёно-рыжие тона сентября. Сехун до этого восхищенным шёпотом делился своими впечатлениями об окружающей красоте, но как только они выехали на эти лесные дорожки, завороженно замолчал, удивлённо-восхищенными глазами рассматривая дымку на верхушках деревьев. До домика они добрались по карте минут за сорок, управляясь со сложными поворотами и узкой дорожкой на первой и второй передачах. Да и в самом лесу, казалось, время совсем застыло — трудно было представить, чтобы здесь что-то двигалось быстро. Припарковав машину за задней стеной дома, они вышли сразу, не беря с собой пока никаких вещей, и сразу направились к озеру. Их поразил в самое сердце его изумрудный перелив, такой же кристально чистый, отчего все камни, разложенные хаотичным узором по его дну, были видны как на ладони. Казалось, что озеро глубиной им максимум по пояс, хотя в брошюрке было написано, что оно достаточно глубокое. Ключи от домика они получили ещё на самом въезде в лесопарк. Сам домик был построен по последним веяниям архитектурного стиля. Он был приятно-коричневого оттенка, из массивного дерева и с просто огромными окнами, во всю стену, полностью открывающими обзор на природу вокруг. Внутри всё было обставлено просто и со вкусом, делая помещение бесконечно светлым. Пока Сехун осматривал две небольшие комнатки, Чонин вернулся к машине, забирая необходимый багаж, который они заранее отложили для проживания здесь. Предстояла просто прекрасная неделя жизни в этом волшебном месте, и они оба страстно желали, чтобы это время никогда не кончалось. Домик у озера был настоящей воронкой в параллельную вселенную, где не существовало ничего, кроме красоты и спокойствия. С час они обустраивались. Скромно пообедали, переоделись в более удобную для прогулок по сырому после осадков лесу, разобрали заготовленный минимум вещей по спальне и ванной. Дом сразу наполнился уютом и тем особенным семейным очагом, от которого бесконечно шло несравненное тепло. Сехун особенно сильно его ощущал, потому что знал — они оба теперь связаны понятием семьи. Хоть и не до конца, но он верит, что семья из них действительно получится. Он решил вечером, когда на небесный купол горных вершин опустится синеватая тьма, и они зажгут светильники в гостиной, которая одновременно была кухней, он признается. А пока они намеревались прогуляться по лесу, ориентируясь по картам. Погода уже становилась прохладной, позволяя осени взять бразды правления из рук солнечного августа, поэтому они оба переоделись в тёплые свитера песочно-рыжего и тёмно-синего орнаментов, купленных в одной из стран. Кроссовки были заменены на кожаные ботинки, Сехун также надел перчатки и красную шапку с помпоном. С собой они взяли его маленький кожаный рюкзачок, сложив в него фотоаппарат, две бутылки с водой и пару бутербродов. Чонин сначала хотел понести рюкзак вместо него, но Сехун был настолько категорично против, что мужчине пришлось со вздохом отступить, соглашаясь с капризами парня. От широких дорог до протоптанных узких тропинок, они углублялись всё дальше в лес, смеясь и шутя над интересными историями, которые Чонин пересказывал по памяти с уст его деда про этот лес. Толстые стволы деревьев обступали их со всех сторон; иголки и зелень начинали своё буйство высоко над их головами. В таких местах острее ощущается превосходство природы над человеком — какими они маленькими и смешными казались, бегая меж этих мощных многовековых деревьев. Сехун получал раздолье даже в фотографиях, наконец, получив согласие Чонина фотографировать его сколько душе захочется. До этого Сехун снимал всегда украдкой, отчего получались случайные, но иногда такие удачные кадры, что ему щемило сердце от восторга потом, когда он смотрел их на ноутбуке. Именно в таких случайных кадрах сильнее проглядывалась красота и внешняя, и духовная, из которых многочисленными нитями был соткан Чонин. В отместку, правда, Чонин частенько отбирал фотоаппарат и фотографировал самого Сехуна, который жутко недолюбливал это, чувствуя какое-то странное смущение. Хотя ему много раз говорили, что он потрясающе красивый и фотогеничный, в действительности поверить в это смог только тогда, когда его в этом попытался убедить сам Чонин, показав парочку кадров, которые он успел сделать за всё время. Сехун не видел в них ничего особенного, но то, какими словами их описал Чонин заставило его сердце предательски ёкнуть. Ради таких слов ему хотелось попадаться в видоискатель исключительно мужчины и больше никого. Он был уверен, что таких кадров, заслуживающих тех слов из уст Чонина, никто кроме него самого не сделает. Чаща прерывалась небольшим ручейком. Вода разбивалась, радостно журча, о большие камни, выложенные по всему пути ручья, проделавшем брешь в плотной шапке леса. — Ну, а если там действительно жило чудище, то почему тогда оно не откусило тебе ноги? — смеялся Сехун, выслушивая историю о детских страхах к глубокому пруду. Он перепрыгивал с камешка на камешек, пытаясь удержать равновесие. Идти по мокрому песку, где было всего лишь пару сантиметров воды, он не хотел. Чонин со скепсисом смотрел на всё это, идя более надёжным путем, и театрально дулся на то, что его страхи детства стали предметом смеха. На самом деле ему было в радость, что все эти байки заставляли омегу смеяться и радоваться жизни. — Эй осторожно! Чонин среагировал моментально, поняв, что Сехун теряет равновесие и вот-вот упадёт. Намочил ботинки, брючину, но успел вовремя поймать, с силой сжимая за плечи. Сехун даже удивился не столько тому, что чуть было не упал, хотя должен всё время помнить о собственной безопасности, а тому, как настойчиво пальцы мужчины впились ему в плечи. Обернувшись с благодарностями, он опешил, успев заметить страх в глазах альфы, который тут же заменил его напущенной досадой. — Что за ребенок! — фыркнул он. — Промок и простудился, если бы упал. Иди по-человечески впредь, — отчитал он его. — Спасибо, — растерявшись, ответил Сехун. После этого он уже меньше смеялся и шутил. Когда они вновь углубились в чащу, до него только тогда обухом упало осознание — не спохватись Чонин вовремя, последствия могли быть ужасными, ведь ему ни в коем случае нельзя падать. Сердце Сехуна учащенно забилось, но он пытался поскорее привести себя в порядок, потому что расстроенные нервы — тоже последнее, чем он должен страдать. Вскоре лесная чаща начала редеть, пока не превратилась в группку небольших полей. Почуяв раздолье, Сехун не смог сдержать порыва чувств и выбежал вперед, раскинув руки и закрутившись на месте. Свежий и лесной воздух пронизывал до легких, вокруг стояла чистая тишина, и ничто не омрачало этого места — даже серая плёнка над головами. Смех вновь вернулся к груди Сехуна, заставляя лучистые морщинки счастливо расползаться вокруг глаз и рта. В свои кручения и беготню он и Чонина включил, цепляясь за него в объятиях, потому что теперь беспрестанно помнил в уме об осторожности. — Ты говорил, что на полянах колдуют человечки-луковички. Кто они такие? — Феи, — улыбнулся Чонин, сцепляя пальцы с Сехуном, который вертел головой во все стороны. — Погодные феи, которые отвечают за сезоны в этом лесу. — Наверное, они очень красивые, — расплылся в широкой улыбке Сехун, представляя маленьких, с ладонь ростом, человечков, у которых голова была в форме луковок, одетых в капюшоны соответствующих сезонам цветов. Чонин пожал плечами. Фотоаппарат в это время висел у него на шее, поэтому, недолго думая, он включил его, расцепляя ладони. Пока Сехун крутился и ни на что не обращал внимания, он успел перенастроить камеру на портретную съемку. — Кажется, в дедовом поместье ещё остался мой блокнот с детскими рисунками. Помню, этих фей я рисовал больше всего, ибо они были самыми простыми. — О, серьезно? — обернулся Сехун, с живой улыбкой и заинтересованно блестящими глазами. И в этот момент Чонин быстро спустил затвор, умудряясь поймать величайший по своей красоте, как он потом решил, кадр. Живой и искрящийся радостью Сехун, с блестящими ажиотажем глазами и красивой улыбкой, в причудливо-красной шапке с синим помпоном, из-под которой торчали рыжеватые, чуть вьющиеся волосы. Свет у фотографии был мягким, благодаря рыже-жёлтому ковру полей и остаткам тумана, а фон из гор, усыпанных зелёными шапками лесов, лишь добавляли фотографии той самой истории, которая делала её особенной. — Эй! Так нечестно! — рассмеялся Сехун, вздрогнувший после того, как раздался громкий в такой тишине звук щелчка затвора. — Всё по-честному, — фыркнул Чонин. — Сколько ты меня наснимал, пока я был наивен и невнимателен, не сравнится с тем, что я сейчас пытаюсь наверстать. Сехун в ответ лишь высунул язык. Это было так по-ребячески, что он веселился сам с себя, по крупицам втягивая такое прекрасное детство. Часы, которые Чонин заимел привычку носить на правой руке, показывали, что прогулка их длилась уже два с половиной часа. Они уже прошли поля и очутились около небольшой речушки, через которую был проложен каменный дугообразный мостик. Ветви тонких деревьев склонялись совсем близко к воде, стремительно несущейся в неизвестную даль. Речушка протекала в невысоком углублении земли, и к ней даже были проложены ступеньки, позволяя спуститься к самому бережку. Она была совсем неглубокой, почти как ручей, огромные камни торчали из-под её глади, переливаясь бликами от влаги. Здесь они решили сделать небольшой привал. Спустившись к реке, вымыли руки, достали воду и бутерброды, перекусили. Вновь воцарилась безмятежная тишина, которая лишь добавляла комфорту. Они присели на сухие камни, выложенные вдоль берега, наслаждаясь этим временем и красотой необычного места. Сехун наблюдал за движением речушки; Чонин, облокотившись на руки и откинувшись чуть назад, разглядывал желтеющие шапки небольших, но пышных деревьев. Время и без того казавшееся давно остановленным, теперь будто замерло совсем. Будто его не существовало вовсе. Будто кроме этого места тоже ничего не существовало, а они остались одни на всём свете. Одни, вдвоём. Безумные и счастливые. Слишком много думающие и любящие. Сехун делал парочку фотографий, стоя на мостике. Часть каменных перил уже развалилась от времени, насыщая реку прямоугольниками, отчего сказочность этого местечка казалось реальной — словно из-под моста действительно сейчас покажется человечек-луковичка в оранжевом капюшончике и с колокольчиком на его остром конце. Пока он всё снимал, Чонин наблюдал за ним со своего нагретого камня. И только когда Сехун прекратил, облокачиваясь ладонями за сохранившуюся стену перил, он встал со своего места, поднимаясь к нему на мостик. — Эх, что за чудеса, — вздохнул Сехун, оборачиваясь к нему. — Словно мы действительно остались в этом мире только вдвоём. Чонин облокотился на противоположную стенку, скрещивая руки на груди. Он был также безмятежен и спокоен, словно существовал вне этого времени и пространства. Лёгкая улыбка царила на его лице. — Вдвоём, говоришь? — с улыбкой хмыкнул он, но больше ничего отвечать не стал. Сехун, успевший обернуться обратно к речушке, мысленно напрягся, смутно ощущая подвох в его словах. Обернувшись назад, он посмотрел на Чонина, но тот не поднимал на него взгляда, смотря куда-то в одну точку пространства, и вообще, казалось, мыслями был где-то далеко-далеко отсюда. Присмотревшись к нему внимательнее, Сехун с холодком догадался куда именно он смотрит. Не пристально, нет. Скорее с легким интересом, словно пытаясь что-то рассмотреть. Правда, не фею-луковичку. Он смотрел прямо на его, Сехуна, живот. — Т-ты это о чём? — заикнувшись, спросил Сехун, виновато отводя взгляд. Сердцем он уже всё понимал. И досада на самого себя сковывала всего его движения. Ведь он хотел сегодня вечером собраться с последним духом и сообщить самую главную новость. Но момент кажется настал именно сейчас, и он оказался к нему совершенно не готов. Ни морально, ни мысленно. Чонин отвлёкся от задумчивого созерцания, поднимая на Сехуна ничего конкретно не выражающий взгляд. Той открытой улыбки на его лице уже не было, но она всё ещё хранила свои следы, отчего его выражение казалось мягким. Чонин не злился, не обижался, не был удивлён или насмешлив. Он по-доброму смотрел прямо в глаза Сехуну и молчал. Просто молчал, ничего не отвечая. И его молчание было красноречивее всех существующих на свете слов. Растерявшись и перепугавшись, Сехун резво отвернулся обратно к речушке. Долго выдерживать взгляд альфы он так и не научился, но прежнего страха тот на него уже не оказывал. Однако сейчас он не мог видеть ничего перед собой, в панике разыскивая все слова, которые собирался говорить вечером. Но ничего в голову не шло, а молчание с каждой минутой петлёй затягивалось на шее. Сехун кинул последний взгляд на мирно спящие вокруг них деревьица и вздохнул. Будь что будет. — Когда ты понял? — задал он свой первый вопрос, понимая, что по-другому начать не сможет. — Когда? — тихим голосом переспросил Чонин, спустя пару гнетущих секунд тишины. Сехун, не выдержав, обернулся к нему, желая видеть выражение его лица. Чонин стоял всё в той же позе, облокачиваясь бёдрами о каменную стенку моста, скрестив руки на груди. Только теперь его голова была задрана наверх, а взгляд устремлён к грустно-серому небесному полотну. — Наверное, с самого начала, — ответил он, подумав, и опустил голову назад, вновь пересекаясь взглядами с омегой. — Когда разбирал погром в ванной после течки. Перепутанные таблетки, да, — улыбнулся он. Сехун тяжко вздохнул, не зная, что ответить. Он вообще перестал понимать, как ему сейчас вести себя рядом с Чонином. Одно дело, когда они были оба такие безмятежные, без обязанностей и ограничений — летай по миру и наслаждайся жизнью. Но теперь их связывало нечто большее, и Сехун вновь утратил на короткое время уверенность в том, что между ними всё настолько серьёзно, чтобы принять эту ситуацию как должное и подарок-сюрприз из-за одной единственной ошибки. — Конечно, тогда я просто удивился, но особого значения не придал. Всё-таки даже без таблеток шанс не всегда велик, — пожал плечами Чонин, отводя взгляд куда-то в сторону. — По-настоящему я понял, когда ты вернулся после своего побега. — Но как? — удивился Сехун. Чонин удивился этому вопросу в ответ. — Ты думал, я не знаю, как пахнет беременный омега? — улыбнулся он ещё раз, правда в этот раз в тени улыбки промелькнул его фирменный оскал. — Ты же всё прекрасно знаешь, мог бы и догадаться. Сехун в недоумении уставился на Чонина, плохо понимая, о чём он, потому что в сердце воцарилась смута из страха, когда всё валится у тебя из рук. — Не делай такое лицо, — смягчив выражение своего лица, продолжил Чонин. — Я о беременном омеге, который покончил с собой — об этом ты думаешь? Верно, я именно об этом, — хмыкнул он. — И предупреждая твой следующий вопрос, отвечаю сразу: это я понял тоже почти сразу. По выражению лица дурачка Чанёля и по твоей последующей реакции. В коттедж ты сбегал не из-за Юджина, а из-за меня, ведь так? Не расскажи тебе Пак, ты бы не выдержал переносить смерть этого мальчика в одиночестве, воспользовавшись мною, как жилеткой для слёз. Твоё поведение говорило гораздо больше, чем ты думаешь. Сехун понуро опустил голову, ощущая пустоту в сердце. Облокотившись также о стенку мостика, он обхватил ладонью кисть второй руки и кусал себя за губу. Оказывается, Чонин всё знал с самого начала. Всё это было словно его проверка: когда он расколется и откроет секрет. А он молчал целый месяц. Нет, всё даже ещё хуже: Чонин всё понял раньше него самого. Наблюдай он за ситуацией со стороны — точно бы рассмеялся со всей этой глупой нелепости. Но он был непосредственным её участником и теперь совершенно не знал, что делать. Тяжко вздохнув со смешинкой в голосе, Чонин оттолкнулся от пригретого местечка и подошёл вплотную к Сехуну. Тот вздрогнул от неожиданности, когда его руки крепко обхватили за понурые плечи. И это объятие послужило сильным толчком. Сехун всхлипнул, понимая, что дальше держать себя вдали от слёз не в состоянии. — Чего ты боишься, объясни мне, — глубоким и мягким голосом спросил Чонин, похлопывая его по спине. Отклонив голову чуть назад, он поднял голову Сехуна второй рукой, заставляя его полный слёз и напряжения взгляд смотреть на него. В лице Чонина вновь появилась та старая печаль, мрачной фатой скрывающая всю радость, а в глазах прослеживалась позабытая за последний месяц чёрная пустота. — Неужели ты подумал, что слова о любви я бросаю на ветер? — огорчённо спросил он. — Что мне до того станет противно, что я сразу же сбегу? — Прости, — надрывно всхлипнул Сехун, вновь опуская голову и пряча свои слезы, уткнувшись лбом в ключицу мужчины. — Просто мы вместе всего ничего, и тут это, и потом ты говорил, что не хочешь никакой семьи и тебя от этого тошнит, и… — Думаю, теперь тебе несложно догадаться, почему я так говорил? — опустил ладонь на макушку Сехуна Чонин, прижимая поближе к себе и позволяя выплакаться. — Когда в душу до сих пор воткнут окровавленный штык, страшно даже случайно его коснуться, ибо боль последует нестерпимая. Глядя на это под таким углом, это выглядит как трусость с моей стороны, согласен. Но твой страх абсолютно беспочвенен. Постаравшись взять себя в руки одним сильным упрёком, Сехун шмыгнул носом, поднимая опечаленный взгляд к альфе. Ему хотелось закутаться в Чонина, как в одеяло, настолько сильно надрывалось от чувств его сердце в эту минуту. Он чувствовал себя предателем по отношению к нему. — Одного ребёнка я уже потерял, — продолжил он, утирая большими пальцами слёзы с обеих щёк парня. — Какой дурак после этого отвернётся от второго? Он совсем неслышно рассмеялся, но Сехуну стало ещё больнее. В его смехе не было ни капли смешинки. Это были невыплаканные слёзы и беспросветная печаль, скрытая под смехом, как за единственным выражением его реакции. — Всё, прекрати плакать, — улыбнулся он ему, глядя в покрасневшие глаза. — Время уже к вечеру клонится, ты устал, да и я тоже. Давай возвращаться в домик. Сехун согласно кивнул, продолжая шмыгать носом. Но стоило Чонину сделать первый шаг в сторону обратной дороги, он кинулся ему на грудь, с отчаянием в душе обхватывая обеими руками за шею, ладонями крест накрест вплетаясь в мягкие и волнистые волосы мужчины. Первые секунды Чонин удивился, послушно замерев на месте. Но сразу опомнившись, обнял в ответ, крепко сжимая. Сехун продолжал тихонько всхлипывать, словно шепча ему в ухо, и Чонин медленно прикрыл глаза, чуть склоняя голову вбок, прикасаясь к голове Сехуна. От его волос вновь ударил пьянящий аромат спелых зелёных яблок, окунутых в густые сливки, заставляя Чонина глубже вдохнуть — насколько он пристрастился к этому запаху за последние два месяца.

*

Rachel Portman — The Lakehouse

— Я просто так растерялся, — признался Сехун с тяжёлым сердцем. Он сидел на тёплом ковре, облокотившись спиной о грудь Чонина и склонив голову к его плечу, из стёкол наблюдая за вечерней гладью озера, отражавшем усыпанное бриллиантовыми звёздами ночное небо с бликами от парочки фонарей у берега. Сбоку от них пылал искусственный камин с функцией отопления, отчего в домике было очень тепло. — Не знал, что и думать, когда узнал об этом, — вздохнул он. Переоделся он в свою любимую жёлтую майку, висевшую на нём мешком, на босые ноги надел тёплые носки, создавая вокруг себя максимальную зону комфорта, которая только усиливалась от ощущения, как сильные руки Чонина обхватывают его за талию, поддерживая равновесие. Хоть в глубине сердца ему пока было страшновато и непривычно понимать, что Чонин всё знает и переживает это время теперь вместе с ним, но от одного ощущения, как его широкие и тёплые ладони так просто и недвусмысленно покоились на его животе, на душе взрывался целый вулкан чувств, заставляя щёки покрываться лёгким румянцем. С замиранием сердца он положил свои ладони поверх его и прикрыл глаза, откидывая голову назад, отчего Чонину теперь было проще видеть его лицо. — Я переживал, потому что у нас всё было так… — он притих, подбирая верный эпитет, — всё непредсказуемо, не прочно? Казалось, дунь — и весь карточный домик разлетится, как и не было. Мы странно начали встречаться, пробыли вместе три месяца и то, две недели я вёл себя, как идиот. И тут такая ответственность. — Подумаешь, — фыркнул Чонин, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Всякое случается в жизни. Капитуляция — самый последний выход из проблемы. — Но мы ведь и правда ещё плохо знаем друг друга. — Чем ребёнок тебе не повод узнать получше? — усмехнулся тот в ответ, опуская взгляд от сказочного вида за окном на лицо Сехуна. Тот смотрел на него тем влюблённо-задумчивым взглядом, словно совсем выпал из реальности, и это немного забавляло Чонина. Сехун потихоньку привыкал к тому, что Чонин продолжает веселиться и смеяться, как и до момента на мосту, принимая в своём сердце, что тому в радость и он, Сехун, сам, и время, проведённое вместе, и ребёнок. Это было пока что странно, но приятно. Внушало спокойствие, отчего его интуиция мысленно ликовала, повторяя в голове «А я же говорила!». Всё-таки непредсказуемый Чонин отреагировал действительно так, как лучше и пожелать было нельзя. Он не обижался, всё понимал. И всё это время, пока Сехун ничего не подозревал, тайно заботился. Ведь и правда, было странно, что он относился ко многим появившимся у него повадкам без лишних вопросов. Наверное, если бы он не знал, не успел бы спохватиться тогда на ручье. Сехун прикрыл глаза, предпочитая не возвращаться в памяти к этому. Развернувшись в пол-оборота, он обеими ладонями притянул голову альфы поближе, целуя ощутимо, но вместе с тем — словно совсем невесомо. Это был не простой поцелуй. Это был полный нежности, доверия и тепла контакт, дающий понять, как он сейчас спокоен и счастлив. Чонин растянул губы в улыбке прямо в поцелуе, приобнимая посильнее за плечи. Он был готов сидеть так всю жизнь, греясь в тепле чудесного домика и в объятиях этого омеги, получая с его инициативы потрясающие по своим ощущениям поцелуи. Для него и самого подобное было впервые. И он вкушал от всего этого самый максимум, понимая — какое это всё-таки счастье, когда у тебя всё в порядке. Когда у тебя есть человек, любящий тебя несмотря ни на что: кем бы ты ни был в прошлом, каким бы ты человеком не стал после этого. Который вместо этого, переживал как бы ему самому не стать для тебя обузой. Это было даже мило. Когда Сехун уже начал клевать носом, засыпая у него на плече, Чонин помог ему подняться и дойти до спальни. Тот так вымотался за сегодняшний день от слишком сильных эмоций, что всё делал по инерции и не без помощи Чонина, обещая себе, что так будет только сегодня. — Ну давай, похвастайся, — с довольной смешинкой в голосе сказал Чонин, уже успевший переодеться. — Ты о чём? — очнулся от лёгкой дрёмы Сехун, стоявший в одной позе всю минуту около кровати. Но вместо ответа, Чонин с нахальной улыбкой просто задрал наверх его жёлтую безразмерную футболку. — Эй! — возмущенно вспыхнул Сехун, резко выдёргивая футболку из его руки и опуская обратно. Он тут же проснулся и сразу сильно засмущался. Хотелось укутать себя ещё в три безразмерных свитера и наглухо закрыться от всяк мимо проходящего, чтобы не смотрели. Всё-таки, как оказалось, его слегка проявившийся живот оказался куда более интимной зоной, нежели чем те же половые органы, которые он даже не постеснялся от Чонина скрывать при первых двух занятиях любовью. — Да там ещё ничего и не видно, — смущённо пробормотал он, обхватывая себя руками и отводя взгляд от насмешливого взгляда Чонина. Но всё-таки, как бы он не смущался, снять футболку его заставили. Он поднял глаза к потолку, стесняясь так, что не мог себя успокоить, поэтому почти пропустил эмоции на лице Чонина, которые редко вообще так проявлялись: доброе любопытство. Он даже голову чуть вбок склонил, рассматривая. И правда, он бы сразу понял, если бы увидел — всё-таки у Сехуна был такой плоский живот, что иногда возникала мысль: нормально ли тот питается? Но учитывая, что Сехун всегда ел, как не в себя, такая худоба уже воспринималась, как данность. Но теперь низ живота немного выпирал, принимая аккуратную чуть округлую форму, будто омега действительно немного поправился. — Ну и смешной ты, — сказал Чонин, подходя ближе и снова обнимая парня. — Чего стесняешься-то? — Ой да действительно, — надув губы, фыркнул Сехун, продолжая смущённо отводить от Чонина взгляд. — Скоро меня раздует до размеров пингвина-переростка, и тогда скрывать вообще будет бесполезно. Чонин в ответ лишь громко рассмеялся, представляя себе этого переростка в свитере с рождественскими оленями. Уснул Сехун сразу, свернувшись немного на левом боку, словно сохраняя тепло, и прижавшись к Чонину. Тот лишь с улыбкой наблюдал за ним, легонько поглаживая по тёмным волосам. Затем опустил голову, утыкаясь носом в макушку и вновь вдыхая этот таинственный и очаровательный аромат. Как он будет потом справляться с этой привычкой, не хотел пока даже думать. В душе и ему самому было немножко страшно. Всё-таки перед ними обоими растиралась такая непредсказуемая неизвестность: столько ещё переживаний и тревог ожидает впереди. Но пока никто из них не оставался один, в душе царила надежда, что всё будет хорошо. На следующее утро он проснулся лишь в полдень, слишком утомившись долгой ездой на машине. Всё-таки вождение целыми днями давало о себе знать повышенной усталостью, поэтому он отсыпался, как мог при первом же шансе. Сехуна в домике не было. Тот сидел на брёвнышке у озера, кутаясь в сиреневый плед, и с довольной улыбкой наслаждался видом утреннего изумрудного озера. — Доброе утро, — улыбнулся Чонин, — перегибаясь через его голову и видя всё перед собой перевёрнутым с ног на голову. Сехун расплылся в лучистой улыбке в ответ. — В горы мы не идем, — сразу же предупредил Чонин, потягиваясь и наслаждаясь свежим воздухом с утра. — Никто тебя туда не отпустит. — Да я уже понял, — хихикнув, ответил Сехун, рассматривая такие притягательные горы, манящие его своими чарами. Но он и сам понимал, что не в этот раз. Только сейчас он по-настоящему начал осознавать своё положение. Принимать его как должное. И удивляться, как интересно оно совпало с исполнением его мечты. Он и предполагать не мог, что проведёт первые месяцы своей беременности в дороге, наслаждаясь магией природы. «Надеюсь, ты чувствуешь всё тоже, что и я», — обратился он мысленно к ребёнку, понимая, конечно, что у того пока только начинает формироваться мозг и голова, поэтому он вряд ли что пока понимает. — Чем тогда займёмся? — спросил он у Чонина. — Не знаю пока, — пожал плечами тот, рассматривая деревья, за тенью которых прятался их уютный домик. Сехун лишь улыбнулся, зная, что Чонин в любом случае не видит его улыбки. Лёгкая рябь по глади озера убаюкивала его, медленно растворяя все тревоги в его сердце. Через десять минут Чонин подсел к нему рядом, перенимая эстафету и тоже вглядываясь в водные узоры. — Слушай, — нарушил тишину Сехун. — Ммм? — Расскажешь мне… — он на секунду притих, но тут же продолжил, — подробнее? Как всё было? — Расскажу, — с грустью на лице улыбнулся Чонин, но смуты на его сердце уже не было при одном упоминании об этом времени. — Теперь-то чего таиться? — Прости меня, — вновь извинился Сехун, сильнее сжимая себя за локти. — Ты не хотел, чтобы я этого знал, а я вот так некрасиво влез в твоё прошлое. — Да ладно, — хмыкнул Чонин. — Я тебя понимаю. К тому же сам виноват — должен был рассказать всё сразу с самого начала. Но сперва, возвращаясь к нашим баранам, как тебе такой вариант: мы сужаем природу в нашем путешествии к минимуму. Никаких палаток и костров, будем останавливаться и подольше задерживаться в пригородах и городах. Хорошо? — Ладно, — согласился Сехун, кивнув головой. Спорить с Чонином у него не было желания. В конце концов, это было всё тем же проявлением заботы, а этим грех брезговать. К тому же, в его словах была огромная доля логики и здравого смысла. — А чтобы как-то восполнить впечатления, заедем-ка в дедушкино поместье. Там, правда, пыльно, но зато увидишь его своими глазами. — И пруд? — И пруд, — рассмеялся Чонин. — Но думаю, он уже полностью зарос и превратился в болото. И ещё, море от поместья в четырёх часах езды. Можем к нему съездить. Но Сехун отрицательно покачал головой. — Ты же его любишь, почему отказываешься? — Я уже говорил, что к морю нельзя ехать просто так. Я пока ещё не готов к встрече с ним. — Ну и странный же ты, — фыркнул Чонин, легонько хлопая ладонью Сехуна по макушке. — Не больше твоего, — вновь высунул язык Сехун, довольный своей новой привычкой. — Ладно, как скажешь. Без гор и без моря. Но Сехун ничуть не расстраивался. Отчего-то в душе пели птицы, и ничто не могло омрачить его хорошего настроения. Чувство полноценности заполняло его до краёв, и он просто этим наслаждался. Счастливый, как никогда, он облокотился боком о сидящего рядышком Чонина, склоняя голову ему на плечо. Затем прикрыл глаза, вслушиваясь в ту особенную мелодию леса, разбавленную сердцебиением любимого человека, мысленно ловя все лучи утреннего солнца с окон домика и с зеркала изумрудного озера.