Слишком добрая

В том поединке своеволий Кто в чьей руке был только меч? Чьё сердце – Ваше ли, моё ли – Летело вскачь? И всё-таки – что ж это было? Чего так хочется и жаль? – Так и не знаю: победила? Побеждена ль? М. Цветаева

Мурлыканье шарманок и трели скрипок схлёстывались в удалую мелодию. В парах с красно-оранжевыми отсветами факелов тени пёстрых, хохотливых, выплясывавших на площади людей скакали по узким фасадам жавшихся друг к другу домов с горящими квадратными глазами, разбитыми на четырёхугольники крестами оконных переплётов. А выше свет луны серебрил островерхие кровли и резкие контуры церковных башен, похожих на мачты уплывавших во тьму кораблей. Гудевший от света и топота воздух по-ночному густел, насыщаясь городскими испарениями, запахами пива, вина, пота, цветов. Сотни лепестков, осыпаясь с венков, обращались в тлен на булыжной мостовой под выстукивавшими ритм башмаками. Небольшая площадь – точно пруд с мечущимися в непогоду волнами, но волны смеялись, улыбались и в свете факелов мерцали потными, счастливыми лицами, то и дело возвращавшимися к бочкам с пивом и вином. Из распахнутых окон трактира вырывались золотые лучи света и свадебные песни, мешались с оранжевым дёрганым светом колыхавшихся на ветру факелов и уличной музыкой. Это городское празднество так напоминало веселье разбойников, и так же разительно от того веселья отличалось: городские тоже скачут в свете факелов, как взбесившиеся козы, но скачут по правилам, рядятся, но со смыслом – под себя и праздник, а не в то, что досталось на грабеже. И лица спокойнее… конечно, легко быть спокойным, когда тебя не разыскивают за преступления! И непривычно много женщин. И песни все о любви, сенокосе, трубочистах, об огороде, городовых, о рыбалке, вновь о любви – точно других поводов спеть нет. А как же грабёж? Делёж добычи? Самое смешное во всём этом, конечно, платье. Разбойница до сих пор не понимала, как Герде удалось напялить на неё это бело-голубое чудо с рюшками и чёрным, чертовски неудобным – всё же Герда потоньше будет – корсажем. Да и венок из ромашек и красных лент то ещё издевательство. «Тебе очень идёт» – ага, как же! Потянувшись к венку, Разбойница наткнулась отмытыми до небывалой чистоты пальцами на шелковистые лепестки, и перед глазами так и встала Герда, с ясной, чистой улыбкой протягивавшая венок: «Я сплела его для тебя». Скривившись, Разбойница опустила руку. Выбеленная стена холодила спину, дрожала от внутритрактирных плясок. Разбойница уже около получаса стояла на улице в простенке между распахнутыми окнами и лениво разглядывала людей, прислушиваясь к непривычным ощущениям: ветер то и дело теребил подол, и тот щекотал ноги. Странно было не чувствовать на бёдрах тяжести широкого пояса с большим острым ножом, странно находиться в толпе безоружной. Странно и неуютно – точно голая. Да ещё парни так и норовили пригласить на танец, пришлось врезать парочке, чтобы отстали. И зачем было идти? В конце концов, с Каем она едва знакома, можно было отказаться. Разбойница запрокинула голову: там, в вышине, серебряно блестел циферблат больших башенных часов: скоро полночь. Свадьба продолжается почти двенадцать часов – да столько разбойники даже самый удачный грабёж не празднуют! В трактире стихло – неужели всё? – но кто-то под стрекот шарманки затянул козьим голоском очередное «Хороша, скромна супруга», а гости подхватили. Закатив глаза, Разбойница выругалась и решительно заглянула в окно: между столов ходил старичок с маленькой шарманкой, покачивались в такт женские головы в венках с разноцветными лентами, меж ними – густоволосые или плешивые мужские. В углу, в чаду сальных свечей, на самом видном месте сидел, словно аршин проглотив, напомаженный Кай, а рядом – его раскрасневшаяся, чернобровая жена, сверкавшая бесчисленными золотыми украшениями. Чуть поодаль – сразу за его и своими родителями и бабушкой – безумно красивая Герда в васильковом венке с синими лентами, оттенявшими золотистые кудри, спадавшие в белую пену кружевного лифа. Чёрный корсаж подпирал грудь, крыльями расходились в стороны пышные синие рукава. Вот Герде всё это к лицу. Рядом с ней уже уселся какой-то вихрастый прощелыга и подливал вина. Улыбаясь и подпевая, Герда выхлопывала ритм ладонями, и на тонких запястьях вздрагивали и подпрыгивали скромные браслетики из цветных нитей и раскрашенных глиняных шариков. И улыбка такая искренняя, и лучистый взгляд на Кая и его молодую жёнушку такой добрый – аж тошно. Вернувшись в свой простенок, Разбойница стукнулась спиной в стену и сложила руки на груди. «Воздадим хвалу Амуру!» – голосили гости. Ну как, как такое могло быть? Ведь это Герда спасла Кая от Снежной королевы, полсвета обошла ради него, почему Кай теперь женится на какой-то богатенькой козе, ради него и пальцем не шевельнувшей? А Герда? Герда тоже хороша: «Я за них так рада, пусть они будут счастливы» – и улыбается, как блаженная! Разбойница вновь недовольно скривилась: уж она бы показала и этой козе, и Каю, такую бы трёпку им задала, что потом ни одна девка не смела бы на него глянуть, а он даже во сне в сторону бы не посмотрел! И ведь предлагала же объяснить Каю и невестушке всё по-своему, по-разбойничьи, но Герда только глаза округлила: «Зачем? Они любят друг друга, пусть женятся». Ох, ну как можно быть такой доброй? Полжизни положить на его спасение, а потом просто без сопротивления отдать какой-то проходимке. Как так? А-а?! Схватившись за разрывавшуюся от непонимания голову, Разбойница наткнулась на ромашковый венок. Она совершенно не понимала Герду. Почему Герда помогала свадьбу подготовить? Почему совершенно свободно и мило общается с избранницей Кая? Ведь Герда его любит. Ладно, раньше она могла любить его сестринской любовью, но теперь, после стольких жертв ради него, когда он стал красивым статным мужчиной, а она – совершенно умопомрачительной женщиной, неужели их чувства друг к другу не переменились? Разбойница вновь заглянула в окно. Кай держал за руку козу, то есть жену, тянули «Мир согласный им награда», а Герда хлопала, подпевала – и ни тени ревности. Прощелыга что-то нашёптывал ей на ухо, рука так и порхала возле пышных кружев лифа, того гляди прихватит. Вот нахал! Перескочив подоконник, Разбойница шагнула вперёд и задохнулась от злости – сзади кто-то ухватил подол. Готовая врезать наглецу, она развернулась: никого. Подол просто зацепился за выступ ставенного замка. Да как в этих платьях ходить можно?! Отцепившись, почти рыча, раздавая увесистые подзатыльники гостям, вовремя не успевшим, освобождая узкий проход, склониться к столу, Разбойница дотопала до своего места рядом с Гердой и за шиворот стащила с лавки хама. Шум падения потонул в песне и возгласах гостей. Вихрастая голова приземлилась аккурат между ног, и Разбойница поклялась никогда больше не надевать дурацкие и неудобные платья. – Не бей… – попробовала вступиться Герда, но Разбойница от души пнула не вовремя сунувшегося на её место паренька и, плюхнувшись на лавку, схватилась за ближайший свиной окорок. Ножи в трактире были так себе, но ощущение рукояти в ладони и разрезание мяса успокаивало. Разбойница накромсала целую тарелку толстых ломтей свинины и только тогда взглянула на Герду: в этой шумной компании, пьяной, поющей и хохочущей, среди закоптившихся стен, в тусклом свете, рядом с залитыми вином и жиром скатертями казались чуждыми, не принадлежащими этому бренному миру ясный, нежный взгляд и красивое лицо, сиявшее спокойной радостью. – Да ты святая, – буркнула Разбойница. – Только нимба не хватает! – Я? – удивилась Герда и звонко рассмеялась. Кровь хлынула к лицу, обжигая. Разбойница, отвернувшись, вцепилась зубами в кусок окорока и стискивала челюсти, надеясь прогнать накативший жар. Герда склонилась к её уху, рассыпая по плечу золотистые кудри: – Я обычная. Разбойница чуть не подавилась: – Нет, – нахмурилась. – И не мешай мне есть, а то… Воткнув нож в груду нарезанных ломтей, она набросилась на сочный кусок. Сидевшая почти напротив цыпочка брезгливо скривила губки, но, поймав кровожадный взгляд исподлобья, уткнулась в свою тарелку. Раздражало всё: и жара, и пение, и дрожь всего и вся от нескончаемых плясок, и слишком мягкий окорок: вот то ли дело разбойничья кабанинка – пока сгрызёшь порцию, от злости, сомнений там всяких и следа не останется. В шум и гам прокрался хриплый, механический перезвон, Герда склонилась к бабушке, и кружева отслоились от крепких грудей, обнажая глубокую ложбинку со стекавшей в неё капелькой пота. Золотисто искрившаяся капелька по гладкой светлой коже соскальзывала вниз… Краснея, Разбойница отвернулась и вцепилась жирной, скользкой рукой в оловянный кубок, в три больших, почти болезненных глотка выхлебала терпкое вино. Дыхание Герды обожгло ухо, отдалось мурашками по спине: – Я провожу бабулю до дома, можешь остаться, если хочешь. – Нет! – отбросила недоеденный ломоть мяса Разбойница и вытерла руки о скатерть. – Ещё немного, и я кого-нибудь зарежу. А внутри всё дрожало так, что места себе не найти. Пока Герда помогала бабуле подняться и вылезти в проход, пока доставала из-под стола клюку, Разбойница осушила их кубки, заливая волнение хмелем, и пустилась расчищать путь. Увы, кулаки потребовались только единожды, и не выплеснутая злостью тревога осталась внутри. Уличный воздух охладил разгорячённую кожу, а впереди плескалось озеро людей: вот где можно намахаться до спасительной усталости! Разбойница засучила рукава, намечая маршрут через толпу. – Пойдём вдоль домов! – позвала Герда. И боевой запал растаял без следа. Недовольно цыкнув, Разбойница развернулась на каблуках: между окнами, где она полчаса отдыхала от бессмысленной толкотни, Герда вела бабулю. Синее платье, точно устав от затянувшегося веселья, бессильно повисло на Герде, билось о ноги; бахрома цветного платка бабушки почти касалась вытоптанной земли… От развесёлого шума всего через два поворота остался невнятный гул да дрожь воздуха. Каблуки и клюка громко цокали по булыжникам, эхо вторило звукам. Узкие дома в крестах оконных переплётов надвинулись, загораживая лунный свет, и редкие фонари вязли в темноте, слишком густой для привыкших к свету факелов и свечей глаз. – Хорошая получилась свадьба, – скрипуче заметила бабушка. – Весёлая. – Да, – Герда перехватила её локоть. – А как Кай счастлив, ты видела? Они с Магдой так любят друг друга. – Да, Магда – хорошая девушка, – кивала бабушка. – Навещала меня, пока вас не было. Разбойница, хмурясь, буркнула: – Лучше бы она Герде в поисках Кая компанию составила, было бы честнее. А то грязная работа Герде, а муж – этой Магде. Герда ласково улыбнулась через плечо, и волосы зазолотились в свете фонаря: – Я сделала то, что велело мне сердце, и сделала не ради выгоды, а ради Кая. – Но девочка права, – слегка махнула клюкой бабушка. – Ты очень много сделала для Кая, и, по чести, жениться он должен был… – Он мне как брат, – улыбнулась, стискивая её ладонь, Герда. – Неужели вы не понимаете? Не верите? Не видите? – Герда ласково глянула на Разбойницу. – Я очень люблю Кая, но никогда не хотела и не хочу быть его женой. – Ну, ничего, такой красавице жених найдётся, – уверенно закивала бабушка, – глядишь, и лучше Кая сыщется. Смех Герды зазвенел на узкой улочке, глуша перестук каблуков и клюки. Разбойница оглянулась: небо над площадью подсвечивало оранжевое марево, и музыка казалась теперь адской смесью глухих звуков, точно там не свадьбу гуляли, а шабаш устроили. – Да, лучше найдём, – Разбойница обхватила талию Герды в плену корсажа и крепко стиснула – обнимать бы и обнимать. – Я же тебя за женихом отпустила, а не просто так! Герда пахла вином и полевыми травами, между лопаток под блестящими кудрями было влажно, и голова шла кругом. – Можно подумать, – усмехнулась Герда, – брат не стоит спасения и жертв. Разбойница заставила себя подумать над её словами: – Не знаю, у меня не было братьев, – пожала она плечами, – и ни за кем из своих разбойников я бы даже в соседний лес не потащилась. – Очень жаль, что у тебя не было ни братьев, ни сестёр, – рука Герды скользнула на её плечо, приобнимая. – Но теперь у тебя есть я и Кай. Вот ведь добрая: её чуть не выпотрошили, а она сочувствует! Запах вина и цветов пьянил, хотелось уткнуться в золото кудрей, забыться хоть на миг. Жар её пальцев тревожил через ткань платья, подол особенно сильно щекотал непривычные к этому ноги, и мурашки охватывали тело. Неопределённо фыркнув, Разбойница неожиданно низким, почти сиплым голосом ответила: – Он мне не брат. – Вот и пришли, – бодро заметила Герда. Через полдома от них мансарды связывала посеребрённая луной арка из зелени и розовых кустов. – Наконец-то, – выдохнула бабушка. – Я так устала. И горячая рука Герды освободила плечо от волнующего давления, чтобы поддержать старушку. Разбойница подхватила бабушку под локоть с другой стороны: – Ничего, мы мигом вас доставим наверх и уложим спать. Они взошли по истёртым ступеням крыльца к видавшей виды двери. – Спасибо, девочки, – кивнула бабушка. – Тяжело быть старой. Ведь раньше уж как резво я на лестницы взбегала – не угонишься. А теперь вот… Отпирая замок, Герда улыбнулась бабуле: – Я сейчас зажгу свет. Она исчезла в беспросветном мраке, изрыгнувшем чирканье спичек и разорванном рыжим пламенем свечи. В молчании поднимались по скрипучим, крутым ступеням покосившейся лестницы среди дикой пляски огненных отсветов и кривых теней, и дом встречал нарушителей спокойствия угрюмой затхлой тишиной. Разбойница невольно передёрнула плечами. Волосы и кожа Герды светились золотом на фоне тёмной обивки. Упустить такую красавицу – Кай точно дурак! Скрипнул в замке ключ, Герда распахнула дверь в перегороженную тонкими стенками мансарду, исполосованную ярким лунным светом почти до порога. – О, дома, – вздохнула бабушка и с радостью присела на кровать. – Я отнесу свечу вниз, – Герда исчезла в коридоре, сомкнувшимся за ней непроглядным мраком. На столе тускло блестел медный таз, и Разбойница с удовольствием ополоснула лицо в тёплой воде, смочила тряпицу и обтёрла шею, грудь, плечи. Даже дышать легче стало. У двери зашуршало платье. Рассекая белые лучи света, Герда бросилась к тазу, вода заблестела в узких, сложенных лодочкой ладонях, взметнувшихся к лицу, и потекла серебристыми потоками со лба, скул, носа по губам, шее, груди, слепляя ажурную вязь кружев. Разбойница отвела взгляд на свои ноги. – Какая невозможная жара. – Сбросив венок на стол, Герда запустила пальцы в густые жёлтые волосы, расправляя и перебирая. Лунный свет бриллиантами вспыхивал на влажной коже и губах, блестел в шёлке волос. – Девочки, – под старушкой скрипнула кровать, – вы бы возвращались на праздник, я и одна управлюсь. – Бабуль, я устала, – отозвалась Герда, перехватывая волосы тонким ремешком. – Помогу тебе раздеться – и спать! – Ты же ещё такая молодая, – вздохнула бабушка. – Тебе бы гулять до зари. – Как-нибудь в другой раз, – пообещала Герда, опускаясь перед ней на колени и стягивая башмаки. – Может, Разбойница хочет… – Нет уж, – мотнула головой Разбойница и, сдёрнув венок, качнула в руках, бросила рядом с Гердиным. – Мы, разбойники, столько не гуляем. Потянувшись, прошла к окну. Розы казались чёрно-серебряными, искусственными, из противоположного окна пялился непроглядный мрак, а сзади, за тонкой перегородкой, вполголоса бабушка делилась с Гердой замечаниями об устройстве свадьбы, нарядах, о людях, которых Разбойница не знала и знать не хотела. Воздух дрогнул от одинокого удара курантов, оповестивших о прошествии очередного получаса. Разбойница задёрнула штору, и вмиг потускневший лунный свет зазеленел, обратил бедненькую, но чистую мансарду то ли в какой-то склеп, то ли в логово потустороннего чудовища, а, может, в почивший на дне моря корабль… И златовласая русалка выплыла из-за перегородки, застыла, глядя прямо в душу, и кровь прихлынула к щекам, а сердце подступило к горлу. Резко отвернувшись, Разбойница неуверенно дёрнула корсаж, пробежалась пальцами по переплетению шнурков на животе, отыскивая завязку. Позади, шурша, платье упало на пол. – Как снимается эта дрянь? – нервно шепнула Разбойница, и стук сердца заглушил ответ Герды, коснувшейся плеча, вдруг оказавшейся перед ней. Под тонкой рубашкой Герды угадывались очертания груди и бёдер, взгляд так и остановился на влажной ложбинке между грудей, а уверенные пальцы расплетали паутину шнурков, дразня близостью и уверенностью движений. – Всё просто, – улыбнулась Герда, и в зеленоватом полумраке между тёмных, сочных губ сверкнули жемчужины зубов, заблестели пытливые глаза, едва прикрытые густыми ресницами и их тенями. Корсаж соскользнул на пол. Не в силах шевельнуться, оглушённая бешеным биением сердца, Разбойница позволила расстегнуть и стянуть с себя платье, разуть, позволила подвинуть себя в сторону, и, хотя на ней осталась сорочка, было полное ощущение наготы. Подняв и расправив бестолковое платье в бесчисленных рюшках, Герда повесила его на стул рядом со своим и потянула Разбойницу к кровати у стены. На узкой, жёсткой койке лежать вдвоём можно было, только придвинувшись друг к другу. – С утра мне вставать первой, – шепнула Герда. Разбойница прижалась спиной к прохладной стене и, словно во сне, видела, как Герда укладывается рядом, вынимая из-под спины волосы и закручивая их вокруг головы наподобие нимба – или зелёно-золотой змеи, улегшейся на камне, под которым спрятан любимый острый нож. Тонкие красивые руки расслабленно замерли по бокам. Частое дыхание поднимало грудь, натягивая белоснежную ткань сорочки, глаза оставались открытыми, и губы влажно блестели. Сердце билось слишком часто, так тревожно и томительно… Герда лежала одуряюще близко и пахла травами и вином. Где-то далеко часы пробили один раз. Зажмурившись, Разбойница положила руку поперёк дрогнувшего живота. Горячие пальцы обхватили запястье – жар разлился по коже, потёк дрожью по телу – и потянули ладонь вверх, к груди… – Пора вставать! В лицо ударил яркий свет. Разбойница застонала, отыскивая запутавшееся в ногах тонкое одеяло, надеясь под ним скрыться. – А ты всё-таки соня, – золотистые кудри ласково скользнули по щекам, и горячие губы, торопливо прижавшись к губам, чудовищно быстро исчезли: – Завтрак давно готов, а нам ещё надо помочь Магде разобрать вещи. Голова раскалывалась, держась за неё, Разбойница села и бессильно привалилась к стене: – Помочь Магде разобрать вещи? У стола Герда намазывала ломоть хлеба маслом, полуобернулась с улыбкой: – Да, они с Каем въезжают в подаренную её родителями квартиру, и надо помочь ей разложить приданое и подарки. Разбойница нахмурилась: – И этим должна заниматься ты? – Герда – очень добрая девочка, – раздался из-за перегородки скрипучий голос бабушки, и Разбойница вздрогнула, залилась краской, вспоминая ночь и тихий, прерывистый шёпот между поцелуями: «Герда, почему, зачем ты...» – «У тебя такие грустные глаза, а я хочу, чтобы они были весёлыми». – Да, слишком добрая, – отозвалась, прячась под одеяло, Разбойница. Она была уверена, что сейчас глаза у неё весёлые.