Майн Кайф, Маленький Фриц?

Знаете, есть много факторов того, что человек становится жестоким чудовищем: психическая травма, потрясение, нелюбовь близких… Список бесконечен. Я вот стал таким недочеловеком из-за желания отомстить. Меня зовут Глеб-Фридрих фон дер Келленбург-Блаух. И это моя история. Как говорится, времена не выбирают. Со временем мне не повезло, так же, как и моим родным. Нам не повезло жить в начале гремящего двадцатого века. Нам не повезло родиться немцами. Нам не повезло жить в России. Когда началась Первая мировая, на всю нашу семью начали подозрительно коситься: фамилия фон дер Келленбург-Блаух резала слух Ивановым, Петровым, Воронцовым, Юсуповым и прочим. А в шестнадцатом году, когда русская армия начала терпеть сокрушительные поражения после блестящего и обещавшего Антанте в общем и Российской Империи в частности скорую победу Брусиловского прорыва, в Москве начались немецкие погромы. Разъяренная толпа зарезала моих родителей и разграбила все, что копили десятки поколений наших предков. Нас спасло только то, что мы с братом ездили с бабушкой в Кусково, где ей хотелось прогуляться по старинным паркам. Она вообще очень любила поездки, и выдумывала места, куда можно было бы отправиться буквально на ходу. Возвращались мы: бабушка, брат, его жена и я, кстати, в очень приподнятом настроении. Представьте себе весь наш ужас, когда дом встретил нас выкинутой из окон мебелью, сломанными перилами лестниц, пробитыми полами, а самое главное – изуродованными телами отца и матери. Брат был буквально в бешенстве и безумно хотел отомстить. На моей памяти это был единственных случай, когда Вадим-Ульрих, обычно тихий, скромный и спокойный профессор теологии, рвал и метал, забыв о христианском смирении. Он хотел отомстить, но неизвестно, кому было мстить. Городские власти тоже не давали ответа, и тогда, собрав остатки былой роскоши, мы уехали в Петроград. Вы спросите, почему мы не вернулись на Родину в Германию. Все просто – граница была закрыта, и не было возможности попасть туда ни по суше, ни по воде, ни по воздуху. Петроград тоже был весь пропитан германофобским духом, но там все было сдержаннее, чем в Москве. По крайней мере, наша семья могла не опасаться за свои жизни. Через полгода после переезда случилось первое радостное событие – у Вадима родилась дочь, Долгождана-Теодорика. Роды были тяжелыми, даже удивительно, как малышка появилась на свет такой живой и здоровой. И именно эти тяжелые роды отправили на тот свет жену брата чуть больше, чем через месяц после рождения Теодорихен. А еще через месяц то ли от сырого петроградского воздуха, то ли от тоски, то ли ото всего вместе умерла и бабушка. Так мы остались втроем. Да, не спорю, поначалу было тяжело: слишком много горя сразу свалилось на наши головы. Но жизнерадостность Теодорихен, которую не смущали никакие политические, военные и национальные перипетии, подбадривала нас, даря надежду на то, что еще не все так плохо, как кажется. Грянула революция, и мы с братом и его дочерью сумели-таки вернуться в Германию, затаив внутри злобу на русских, убивших наших родителей. Будучи аристократами не самого мелкого пошиба мы могли бы спокойно жить, не работая, но Вадим-Ульрих не мыслил своей жизни без преподавания, и поступил на службу в Лейпцигский университет, а меня отправил доучиваться в Берлин. Жизнь текла своим чередом. Я уже готовился защищать диплом по медицине и перед защитой решил приехать на несколько дней в Лейпциг, чтобы отдохнуть. А приехал, чтобы увидеть крушение самого главного, что было в моей жизни. Я знаю, после победы над Германией будут рассказывать, как много уничтожили евреев, как страшен был Холокост. Но поверьте, по сравнению с тем, что было в двадцать четвертом, Холокост меркнет. И это замолчат, и замолчат на много лет, я более чем уверен. В Лейпциге всегда жило много евреев, и они чувствовали себя в городе, как рыбы в воде. Им принадлежало все: высокие места в правительстве города, почти вся торговля, большинство учебных заведений и банков, публичных домов и театров. Они были властью. И эта власть решила выкинуть христианское население из города. Когда методы дискриминации, подкупа, выдавливания потерпели поражение, евреи решили пойти по пути римских императоров, если вы понимаете, о чем я. Нашей семье не повезло еще раз – все мы были католиками. В тот проклятый день Теодорихен была в школе, а я ехал домой. Не знаю, почему не тронули учеников. Наверное, рука Божья отвела агрессию нечестивых от детей. Меня еще на подъездах к городу встретили разрушенные и сожженные дома, запах горелой плоти. А в Лейпциге я вживую увидел то, о чем только у Сенкевича читал: я увидел распятых на крестах людей, привязанных женщин и девушек, которых травили собаками… Я пробирался по городу короткими перебежками, отвечая на вопросы о моей вере, что я – атеист. Только потом я понял, что назовись я христианином, меня бы не стало в тот же день. Кресты стояли по всем улицам, их было больше, чем фонарных столбов, на которых висели люди вниз головой. На еще один крест, еще не поставленный уже привязывали кого-то. Затем был стук и хруст раздрабливаемых гвоздями костей. Когда экзекуция закончилась крест с помощью веревок поставили. Фигура на кресте показалась мне смутно знакомой: рваная грязная рубашка, порванная и заляпанная кровью, спутанные черные волосы, безвольно повисшая голова и повешенная на обрывке веревки на шею табличка с криво написанными буквами «ХРИСТИАНИН». А когда он все-таки поднял голову… Лучше б я этого не видел… Когда он поднял голову я увидел, что это мой брат… В тот момент хотелось подбежать, раскидать этих нелюдей и снять Вадима-Ульриха, чтобы утащить его подальше от этого страшного места, хотелось убежать, чтобы не видеть этого ужаса, хотелось орать… Но я просто осел на землю, а крик комком застыл в горле. Так я и пополз в сторону брата. Он меня все-таки увидел и одними губами по-русски прошептал: «Стой». Я послушался. А эти, у креста, смеялись, спрашивали, спасет ли Бог человека, преподававшего в университете Его Слово. Вадим собрался с силами и сказал, что спасет, но тем образом, которым посчитает нужным, а они – заблудшие овцы, которые однажды все же покаются и получат прощение Всевышнего. Я не мог понять, почему распяли именно его, человека, который считал, что истинно христианское человеколюбие – помогать людям вне зависимости от их возраста, пола, расы, религии; человека, который во время голода кормил половину тех, которые сейчас насмехались над ним. Не знаю, книги ли на него так повлияли или он сам по себе таким был. Я не понимал этого. Я знал, что мой брат все-таки не был святым, ему тоже было больно. Он висел на кресте и кусал губы в кровь. А я сидел поодаль, как апостол Иоанн, не имея даже возможности помочь ему и тоже кусал губы в кровь – боялся заплакать. Потом всей этой еврейской братии, видимо, вспомнилось, что у них еще есть жертвы, и они отправились искать новых мучеников. Знаете, это странное чувство, когда у тебя от ужаса отключается все тело. Я сидел тогда, как парализованный, только внутри все рвалось от боли. Двинуться получилось только через полчаса. Когда все же мне удалось подползти к брату, то я увидел, что он был в каком-то забытьи. Я чуть прикоснулся к его ноге – он застонал и облизнул разбитые потрескавшиеся губы. - Воды… - вместо родного привычного голоса вырвался только хрип. - Где она здесь? – он открыл глаза. - Фрицхен, это ты? - Да. - Не ходи… Мало ли… Поймают… Убьют… - А тебя-то за что? – внутри все кипело. - За это… - он кивнул на табличку. - А Ждана? – я перешел на русский. - Я… Я не знаю… Где она… Но… Глеб… Я боюсь за нее… Я не хочу… Чтобы с ней… Эти ублюдки… Что-то сделали… - Это что? Христиан что ли убивают? - Да, мстят за старые погромы… - тело наконец оттаяло, и я начал пытаться отвязать Вадима, - Стой… Слушай… Не надо… Они… Поймут, что ты… Не в нейтралитете… Распнут… Или… Затравят… Или… Сожгут… - Тогда что мне, мать нашу, делать!? – я сорвался на крик. - Не надо… Так… Орать… Найди… Теодорихен… И беги… Отсюда… Подальше… - А ты? - А что… я?... Все равно… Умру… Мне все… Переломали… К тому же… Эти… Возвращаются… Чтобы добить… - по камням мостовой стучали башмачки. Я обернулся и увидел бегущую к нам напуганную и встрепанную племянницу. Увидев Вадима-Ульриха, Теодорихен завизжала, кинулась к нему и прижалась лицом к его коленям. - Папапапапапочка! – застрочила она скороговоркой, подняв на Вадима заплаканные глазенки. - Уходите… - Пап, что они с тобой сделали? – ребенка трясло. - Теодорихен… Все… Нормально… Просто… Возьми дядю за руку… И иди… С ним… Хорошо? – брат попытался сделать вид, что ничего особо страшного не случилось. - Ты ведь вернешься, да? – племянница была всего лишь семи лет от роду, поэтому еще не очень хорошо понимала значение слова «смерть». Ей были простительны такие глупые вопросы. - Угу… - Вадим слегка кивнул. - Когда? - Не знаю… Иди пока… С дядей Фрицем… А я… Потом… Приду… - Хорошо! – Теодорихен улыбнулась и схватила меня за руку. Где-то в конце улицы послышались смех и тяжелые шаги. - Скоро… И за мной… Придут… - горько ухмыльнулся брат, - Спрячьтесь…. А лучше… Бегите… - Я без тебя никуда не пойду! – племянница, внезапно заартачившись, топнула ножкой. - Тео… Я же сказал… - Непойдунепойдунепойду! Ты же сказал, что пойдешь с нами! - Я сказал… Что позже… - Тогда мы тебя дождемся! - Иди с дядей… - прошептал он с нажимом, Теодорихен сдалась. - Эй вы! Чего ходите? – раздалось сзади, - Тоже так хотите? – я обернулся и увидел нескольких человек с ружьями. - Нет-нет, мы просто идем, я просто забирал племянницу из школы, мы идем домой, - промямлил я, переходя с девочкой на другую сторону дороги, - Не смотри, - тихонько шепнул я, толкнув племянницу в бок. - Профессор, а вы еще живы? - А… По мне… Не заметно?... – огрызнулся брат. - Профессор, а где же ваше христианское смирение? Почему вы не подставляете правую щеку после того, как вам ударили по левой? - Подставил… И не только… Щеку… Но и все тело… Я же… Знаю… Зачем… Вы… Здесь… Кончайте… Это дело… - Ну как хотите! – фыркнул один из кучки евреев и резким движением всадил брату в грудь штык. - Господи, прости... Не веда… - договорить он не успел… Теодорихен, словно назло убегающему мне, обернулась, я еле сумел зажать ей рот, чтобы эта команда смерти не услышала ее. Я не помню, сколько мы бежали, куда бежали... Помню только, что мы очутились в каком-то подвале. Помню, что меня трясло. Помню, что в тот момент внутри не осталось ничего, кроме ярости, заполнившей все мое нутро. Помню, что поклялся отомстить. Помню, что Теодорихен совершенно недетским голосом шипела, что перебьет всех евреев в мире за то, что они убили ее отца. Помню, что перед глазами стоял замученный взгляд умирающего Вадима-Ульриха, в котором читалось только одно слово: «Бегите». И мы убежали. В Берлин. Мы даже не сумели похоронить его. Потом я возвращался в Лейпциг, не раз возвращался, но ответить мне на вопрос, где похоронен профессор теологии Лейпцигского университета Вадим-Ульрих фон дер Келленбург-Блаух, не мог никто. И девять лет я ждал удобного случая, чтобы отомстить убийцам моего брата. Девять лет. Ровно до тех пор, пока к власти не пришел полуеврей Адольф Гитлер.