Вера в богов.

Он был здесь уже давно. Неимоверно давно. Сказочно! Так давно, что кто-нибудь другой, чуть более чуткий с чуть менее ясной целью, давно бы сошел с ума от одиночества. Лишился бы рассудка и ходил здесь кругами, воя на далекие чуть видимые звезды. Кто-нибудь другой непременно бы изменился. Но вот куда меняться тому, кто непрерывно меняется, кто, почти что, не имеет собственного лица. Да и цели – они яснее ясного. Месть. За причиненную боль, за насмешки, за то, что никогда не считали равным, за то, что ему не приносили жертв… Заложив изящные сильные руки за голову, он возлежал в этом пустом мире, предоставленный сам себе, в одиночестве, в невообразимой космической тишине. Холодная усмешка коснулась капризных губ – что-то изменилось. Что-то сильно поменялось в далеком мире за границами его вынужденного одиночества. К нему бурным потоком прорывалась сила, та, которую, верно, и называют божественной – безраздельная мощь, основанная на вере и поклонении. И ему было чертовски интересно узнать, что стало причиной этому. Он прикрыл золотистые глаза и прислушался к внутренним ощущениям. Чувство нужности и бесконечной живой силы все росло. Совсем скоро он сможет уйти отсюда. Уйти, чтобы наконец начать действовать, после бесчисленных веков вынужденного бездействия в этой неимоверно мерзкой пустоте. А пока он еще немного подождет. … Все поздравляли его – с успехом и славой, с его талантом. В общем-то, все поздравляли всех, и мир кружился, яркий и пестрый, увлекая его в чудесный праздничный танец. «Том! Том!..» - почти что скандируют фанаты. И вот двери распахиваются перед ним, один шаг, и неимоверно яркая вспышка заставляет прищуриться, спасти светлые глаза от выжигающих лучей славы. Он все так же, чуть растерянно, улыбается, что-то подписывает, шутит. Он с головой в этом фееричном пожаре фотоаппаратных вспышек, жарком жадном блеске чужих глаз. Наверное, это и есть счастье, наверное, именно поэтому, ради этих льющихся на него эмоций он и стал играть. Силы на исходе – еще одна роспись, еще улыбка, и пора идти. Иначе он свалится прямо здесь. Волна любви, все то что он принял и отдал в этот вечер, - вымотала его. У него еще будет время, а сейчас очень хочется спать. Болезненно белые ручки протянули ему пустой белый лист. Они, эти тонкие фарфоровые руки, будто выдернули его из веселой шумной толпы. «Как же я устал» - подумал Том. – «Этот – последний» Подняв на секунду глаза и тепло улыбнувшись, он отметил – «Совсем ребенок». Мальчику, стоявшему рядом, было от силы лет десять. Рыжие волосы, остриженные под горшок, чуть прикрывали большие глаза красного золота. Тонкие черты лица, чуть заметные веснушки на переносице и неимоверно бледная кожа. «Кукла» - подумалось тогда Тому, и он осторожно опустился на колено рядом с мальчиком, заглядывая в бездонные глаза спросил: - Как подписать? Секунду на него смотрели большие грустные глаза, а потом в них взвилось ядовитое рыжее пламя. Мальчик склонил голову на бок, прищурился и, скривив капризные губы, сказал: - И что им только могло в тебе понравиться! Что же ты им такого рассказал? Том не знал что ответить. Ему показалось, что это усталость играет злые шутки, и он просто не расслышал слов мальчика. - Прости, я не расслышал, как тебя зовут? - Локи. - Ну, Локи, так Локи. – сказал он с улыбкой. Быстро написал пожелание «маленькому Локи» и, отдавая листок, еще раз взглянул в глаза мальчика, теперь – непроницаемо грустные. Вставая, он потрепал мальчишку по неимоверно рыжей шевелюре и тут же направился в сторону ждавшей его машины. У двери обернулся и, улыбнувшись и высоко вздернув брови, помахал на прощание рукой своей "армии". - Как любопытно, – на крыше кинотеатра гибкая тень бросила маленький белый листок вниз. – Что же ты сделал с ними? – Тень таяла, в мареве остались лишь изогнутые в полумесяце губы. – Я узнаю секрет и стану еще сильнее. А потом – меня ждет моя великая цель.