Без названия

Терять женщину с исколотыми пальцами – не жаль. Опустевшее место рядом всегда заменит другая, не менее красивая, не более умная. По зародившейся традиции жесткой диеты, в строгом порядке – брюнетка, снова блондинка, опять брюнетка – исключительно для пользы нудящего тела, чтобы не изводить самого себя при виде чересчур короткой юбки или не в меру открытого декольте. И вниз по наклонной. Как удобный атрибут, изящная куколка, ещё сокрытая под тремя слоями подарочной упаковки, - удачное приобретение. Или неудачное – время покажет, как сложится лотерея, выпадет ли ему счастливый билет, шанс-то на миллион... Брюнетка как горячий шоколад: страстная, преданная, но непредсказуемая – пьянила, а после отдавалась в голове похмельем. Блондинка как воздушное сливочное суфле: витающая в облаках, удобная временами, но наскучивающая – таяла как облака в поднебесье. Рыжая как ароматный апельсиновый мармелад: не приторно, но ведь в детстве не любил – и теперь не хочется. А может и не в мармеладе дело, а в сладостях в принципе. В любом случае, в уютные магазинчики, сиротливо прикурнувшие на углу, на заманчивые ароматы горячей, тягучей карамели или свежих ванильных булочек его не тянуло, и нежное розовое облако сладкой ваты по ту сторону витрины не манило… Странно – два полярных чувства, гармонично и стойко прописанных на сердце. По лестнице - под землю, в объятия метро. Суетливо снующие в разных направлениях люди в тёмном замкнутом пространстве, как и женщины в его жизни: из кабинета в кабинет, они переходили его жизнь поперек – как по пешеходному переходу, разлинованному белыми полосами, лишь одной довелось погреться на пути «вдоль». И то лишь затем, чтобы вернуться на прежний путь, как с морского курорта – отдохнувшей и загорелой. Рыжая – как огонь, – с поистине пламенным характером и диким темпераментом, она, не контролируемая ничем в этой жизни, вспыхнула на прощанье и – как огонь, - переметнулась на другую улицу, в чужой кабинет, в незнакомую жизнь. Наверно, он просто не любил рыжих. По замкнутому кругу. Вниз по наклонной – снова. Каждая заканчивала одинаково – на пороге незнакомой квартиры, окутанная его объятиями и полным безразличием под улыбкой. Пошло, зато привычно. Наутро не вспомнит ни её лица, ни имени, ни единой сказанной ею фразы, разве что в памяти ненадолго задержится странная татуировка под лопаткой, о происхождении и значении которой ему, впрочем, нет дела, да с досадой подумает, что духи у неё были резкие, вульгарные. Распахнутое настежь окно спасительно наполнит комнату утром и пронзительным холодом, стиральная машинка сотрёт следы ночного преступления, растаявшего с рассветом как мираж, вместе с очередной брюнеткой-блондинкой-рыжей, которые между собой только цветом волос и различаются. Хрустящее белье не упрекнет ни в чём, настольная лампа стыдливо прикроется абажуром, радуясь тому, что у неё ни ушей, ни глаз нет - скромница. Немые свидетели – это удобно. Вальяжно расположившись на постели, возможно, мысленно похвалит последнюю, ту самую, с татуировкой под лопаткой – сегодня соседка не выговорит ему за слишком громкие стоны из его квартиры. И кожа у неё была нежная, и руки ласковые, и ноги красивые. И целовала горячо, и улыбалась порочно, пока он профессионально как доктор снимал с её плеч платье – мелочь, а приятно. А с рассветом испарилась в белесой дымке, под лучами сонного солнца под легкий щелчок дверного замка, вместе со своими воспоминаниями и остроносыми туфлями, что до сих пор эхоподобным цоканьем отдавались в голове. Воспоминания сотрутся к полудню, а может чуть позже, когда усталые мышцы придут, наконец, в форму или выветрится тот самый приторный запах парфюма, изгоняемый из квартиры сквозняком. Одно обидно – на её ладони внимания он не обратил. Ведь терять женщину с исколотыми пальцами не жаль…