На грани

Это была последняя граница. Линия, черта, переступишь ее – и будет уже не вернуться. Навсегда. Навсегда окажешься проклятым… Или благословленным. Тор уже почти нагой, одно белье на нем осталось. Серьезный, не такой, как всегда – обычно по его лицу хочется стукнуть чем-нибудь тяжелым, например, стащенной с царской кухни сковородкой, лишь бы так широко улыбаться перестал, а сейчас… Слава богу, что ее нет. Он медленно, осторожно снимает со своего брата вещь за вещью, слой за слоем – а новые все появляются. Незаметно, лишь зеленое свечение можно краем глаза заметить, но… Уже долго. Если все это надеть, получится такой большой шарик, в котором Локи просто потонет – и тот сам понимает, что хватит, пора либо прекратить самому, либо остановить брата. И он не может выбрать. - Ты боишься, да? Голос Тора сейчас такой низкий, хриплый, аж по косточкам дрожь пробегает – и Локи ухмыляется, глядя брату прямо в глаза. Пристально, не моргая – он уже выдал себя с головой, но все еще продолжает надеяться. - С чего ты взял? - и чувствует, как к горлу подступает комок. Ведь уже… Слова ничего не скажут, они больше не имеют смысла. А Тор лишь тянет за завязки очередной рубашки, распуская слабые узлы. Тонкая ткань медленно, слишком медленно оголяет худые плечи, и громовержец нежно целует их, обнимая. Прижимая брата к себе – и тот закрывает глаза, чувствуя, как голос начинает дрожать. - Хорошо, это… Последняя, - тихо говорит он, и, надо же, под рубашкой ничего не оказывается, только бледная кожа, натянутая на острые косточки. Локи не боится, просто… Просто… - Ты думаешь, что мать не поймет? Тор ведь думает точно так же - и все равно не чувствует ни страха, ни угрызений совести. Глупый тюрбан. - Если узнает… - срывающимся голосом бормочет бог озорства, чувствуя, как теплые руки осторожно проскальзывают под тонкую рубашку, и громко вздыхает, не смея остановить брата. – Я не хочу ее расстраивать. - Она не узнает, я обещаю, - еле слышно отвечает ему Тор и мягко касается пальцами острого подбородка, поглаживая нежную кожу. Заглядывает в зеленые глаза – и Локи отводит взгляд, а потом сам хватается за широкие плечи, прижимаясь к крепкой груди. Почти невинно целует, дышит часто-часто, но не отрывается, словно… Боится оторваться. И Тор не хочет его отпускать. Дальше все как в тумане – снять тонкую рубашку, припасть губами к колышущейся от глубоких вздохов груди, согреть своим дыханием… Осторожно зарыться носом в волосы цвета воронова крыла и опрокинуть брата на постель, чувствуя, как он вцепляется в сильные руки, расцарапывая ногтями обычно крепкую, как и сама броня повелителя грома, кожу… Расстегнуть брюки, почти содрать их с влажной кожи вместе с бельем и, наконец, посмотреть на него во всей красе. Это не так, как всегда. Обычно… В душе, в туалете, еще где – это все не то, не то. Сейчас он другой, такой… Желанный, такой доступный и такой невинный… Пусть и пытается быть дерзким – что-то бормочет, пытается подколоть, лукаво улыбается… Все это неважно. Уж Тор-то знает – раз храбрится, значит, готов в окно от дури в голове выпрыгнуть. А этого он совсем не хочет. - Может, я все же сверху? – приподнявшись на локтях, почти касается губ брата Локи, и тот слабо улыбается. Ну уж нет, хитрец. Лучше просто признайся, что боишься – а сил все равно не хватит, в честной-то борьбе завалить. Тор не отвечает. Зачем? Он и так знает, что его ждет. - Я постараюсь сделать так, чтобы тебе понравилось, - тихо шепчет он, мягко проскальзывая влажным языком по торчащему из темных волос ушку, и прижимается щекой к бледной шее – этого достаточно, чтобы сорвать с губ мага неровный вздох, а Тору только того и надо. Сначала - пальцы. Осторожно, мягко, так, чтобы помочь, а не повредить – и брови Локи болезненно сходятся на переносице, заставляя самого бога озорства кусать губы. Больно, поначалу больно – а потом будет лучше, точно будет. Тор уверен – он книжки читал. Внимательно, правда. Пальцы у громовержца толстые, грубоватые – но и они стараются ласкать, выглаживая пульсирующий бугорок внутри, заставляя почти прозрачные веки подрагивать, и… Получается. Нет, Локи не стонет и, о Всеотец, не кричит – но тонкие губы его больше не изгибаются в кривой улыбке, и Тор чувствует – этого достаточно. Он даже не замечает, как случайно рвет свое же белье – но вот дальше запоминает каждый миг. Знает, что так больше никогда не будет – и завораживает, запечатывает в своей памяти все. Как мягко подхватывает худые ноги, чувствуя тонкие вены под коленками… Как медленно, осторожно наваливается на брата, тут же толкаясь в узкое нутро, а тот пытается вырваться, упираясь дрожащими руками в крепкую грудь… Как тихо, слишком тихо подается вперед, не касаясь его губ – и только ловит его сбивчивое дыхание… И как бог озорства все-таки выгибается после очередной подачи, проводя кончиком языка по верхней губе. Глаза его прикрываются, а сам он вцепляется в золотые локоны, притягивая Тора к себе, бормочет что-то на непонятном громовержцу языке – и дышит вместе с ним в такт. Слишком сильно, слишком глубоко – изнутри распирает, даже почти горячо, тепло словно само бежит от худых бедер выше, к тонким пальцам, что царапают спину Тора. Больно, больно – но острый нерв сталкивается с действительно невероятным удовольствием, взрываясь в висках и почти ослепляя, пусть Локи и видит только темноту. Темноту, такую яркую и злую, что тянет к себе, не дает вернуться – и оставляет на краю сознания, так далеко и шатко, что даже шепота брата не слышно. Шепота, такого тихого и на редкость ласкового, что не хочется пропускать его мимо ушей. И приходится вернуться. Чтобы слушать и слышать, покорно выгибаться, хватать ртом воздух от того, что Тор слишком сильно сжимает худые бока и, наконец, залениться, сонно прикрывая глаза. Позволить этому бугаю взять себя на руки, прижать, поцеловать в лоб, сделать все, что хочет – и не отвечать. Ни словом, ни жестом – лишь слабо ударить его в грудь, поджимая ноги, и закутаться в теплое одеяло, что еще мама связала… Разнежиться, чувствуя, как его ладони проникают и под одеяло, зацепляясь за худые косточки, и неохотно подвинуться, уступая немного места на постели. И тихо засмеяться, когда этот идиот своими волосами пощекочет не спрятанное под теплым покрывалом плечо.