Домашнее обучение

      Фрэнк достал из кармана Marlboro. Выудив последнюю сигарету, он смял пачку и швырнул ее куда-то в сторону. Он нервно чиркнул спичкой и зажег сверток, быстро и остервенело затянувшись.       — Фрэнки, успокойся, — виновато произнес я. Он резко перевел свой одичавший взгляд на меня.       Этот школьный год закончился, а это означало только одно: я должен отправляться в Нью-Йорк. Я оттягивал этот разговор до последнего лишь потому, что не мог предугадать его реакцию, боялся, не знал, что сказать. А теперь он в бешенстве. Конечно, а чего я ожидал. Что он погладит меня по головке и скажет: «В добрый путь, Джи»? Четыре года. На расстоянии друг от друга. Четыре года мы не увидимся. Да, мы можем приезжать на праздники, но разве от этого легче? Я и представить себе не мог, что он настолько это тяжело воспримет.       — Фрэнк, давай поговорим, — умоляюще твердил я уже полчаса, пока он превращался в бомбу замедленного действия, которая рванет в любой момент.       — Ты уже все сказал, — он швырнул в меня скомканный лист.       — Думаешь, мне лучше? Я тоже страдаю.       — Конечно, — с сарказмом протянул он. — И поэтому ты рассказал мне это за два гребаных дня до отъезда.       — Да, потому что не хотел, чтобы ты истерил вот так весь месяц! — повысил я тон.       — А ты не думал, что это неплохо было обсудить со мной? О моих планах ты не подумал?       — Прости.       — «Прости», — перекривил он мой голос. — Засунь себе в задницу свои извинения. Ты хоть понимаешь, что я сорвусь без тебя? Я так долго мучился, чтобы удержаться с тобой рядом, чтобы завоевать тебя, а тут оказывается, что все зря, что ты сваливаешь за хуй знает сколько километров и хрен знает когда вернешься обратно, если вообще вернешься.       — Я вернусь. Отучусь и вернусь обратно, стоит лишь чуть-чуть подождать.       — «Чуть-чуть»? — снова исковеркал он мою фразу. — Да за это время ты успеешь мне изменить раз сто, в то время как я буду играться с лезвием в ожидании тебя! — его голос дрогнул.       — Мы будем видеться, созваниваться. Тем более не так уж и далеко.       — А ты сам в это веришь? Мы ведь будем на таком расстоянии друг от друга.       — Конечно, мы сможем.       — Ненавижу тебя, — тихо произнес он и затушил сигарету.       — Фрэнк, но мы же не расстаемся. Мы просто некоторое время будем в разных городах, но потом нас ждет будущее, наше общее будущее.       — Нет, Джерард, я скажу тебе, что будет. Ты забьешь на меня через пару месяцев. Потом переспишь с какой-нибудь девчонкой, которая запарит тебе мозги, и полностью забудешь обо мне. Может, конечно, и нет, но ты отвыкнешь от меня. Нью-Йорк промоет твой разум.       — Нет. Обещаю, Фрэнк, я…       — Заткнись. Я говорю тебе, потому что уже проходил через это. У меня был друг. Мы дружили три года, пока его родители не развелись и ему не пришлось переехать с отцом в другой штат. Он обещал мне, что мы будем поддерживать связь и что он вернется, как только у него появится эта возможность. Но нет! Я понял, что это бесполезная идея. А ведь он был моим лучшим другом. А теперь ты говоришь мне о том же самом. И я просто знаю, что ничего у нас не получится.       — Я не тот друг, — я опустил взгляд, понимая, что в глубине души я осознаю его полную правоту.       Он вроде бы успокоился. Каким-то образом эта история расслабила его, но и еще больше расстроила. Теперь он был похож не на Халка, а просто на обиженного до слез ребенка. Только он не плакал. Я потянул его за рукав, и он послушно подошел ко мне, но смотрел куда-то в пол. Он не обиделся, я знаю. Он просто очень расстроен. Я обвил руки вокруг его талии и прижался к нему.       — Фрэнки, — протянул я. Он всегда любил, когда я произносил его имя в ласковой форме.       — Отцепись, я тебя ненавижу, — это прозвучало не так злобно, как прежде, это звучало как из уст того самого обиженного в мире ребенка.       — Я знаю, — улыбнулся я и взглянул на него, пытаясь вызвать и на его лице радость. Но он изо всех сил не поддавался, хотя я заметил, что уголки его губ непроизвольно дернулись.       И вдруг я подумал: «Первая ссора?» Нет, если учесть, сколько раз мы ссорились до того, как начали встречаться. И эта по сравнению с теми даже рядом не стояла. Мы хоть разговариваем и не кидаемся друг на друга. Я и не заметил, как начал хихикать, а Фрэнк уставился на меня, как на идиота. Я тут же принял серьезное выражение лица. Он не вырывался из моих сплетенных на нем рук, а значит, он не дуется, а просто вредничает. Не будь он таким упертым, сейчас бы сам кинулся на меня со страстным поцелуем. И я снова расплылся в улыбке. Он повел бровью.       — Ты обкурился? — не вытерпел он и задал мучающий его вопрос.       — Вообще-то курил здесь ты. Просто ты для меня как веселящий газ. Ну же, Фрэнки, улыбнись, — и я улыбнулся своей голливудской улыбкой, чтобы подтолкнуть его к этому. Но он сопротивлялся как мог. Он даже напрягся, чтобы быть серьезным, как премьер-министр.       — Отвали.       — А ты изменился. Мы изменились. Раньше бы ты заехал мне в глаз и ушел, а потом обматерил меня за то, что я обиделся и избегаю тебя, — и тут он не выдержал, и его губы тронула самая искренняя улыбка, которая только была в его коллекции.       — А еще я бы со всей дури впился в твои губы, чтобы заткнуть твои оправдания, — он скрестил руки на груди.       — Так сделай же это, — я отпустил его и откинулся на кровать, опираясь локтями.       Фрэнк помедлил буквально минуту, взвешивая все «за» и «против», но первое все-таки перевесило, и он нагнулся, мгновенно сплетая наши губы в поцелуе. Он не был нежен. Грубость, настойчивость, доминирование. Он обращался со мной как с вещью. Он делал все сам, не позволяя мне взять контроль над ситуацией. Он кусался, царапал меня, давил, мучил. Он хотел выплеснуть всю боль и обиду, что накопилась в нем. Мне нравилось это. Я и не просил другого. Я разрешил ему, позволил быть таким. Казалось, он прокусил мою губу до крови, сильно ударялся своими зубами о мои, боролся с моим языком, царапал колечком десна. У меня перехватило дыхание, я чувствовал, как задыхаюсь, но он не давал доступ кислороду, уплотнял и так тесный контакт еще сильнее. Я стал постанывать, извиваться под ним, но он делал только больнее, будто бы насиловал своим языком мой рот.       — Ты сам напросился, — сказал он наконец, высвободив меня рывком руки за волосы.       — Я говорил, что не люблю БДСМ.       — Я тоже.       Это мы так миримся. В нем была одна интересная особенность: он не умел обижаться. По крайней мере, у него можно было с легкостью выпросить прощение. И если некоторое время назад он мог рвать и метать, то спустя всего пару минут он уже забывал об этом и выкидывал какую-нибудь гадкую шуточку в его стиле.       — Обещай, что эти два дня мы проведем вместе?       — Обещаю.       И я сдержал обещание. Как же я мог ему отказать, когда сам чуть ли не до слез был расстроен моим скорым отъездом. В жизни не забуду эти два счастливые дня моей жизни. И та бабулька, уборщица кинотеатров, никогда не забудет ту постельную сцену на задних сидениях, мой протяжный стон и его гулкий хрип. И те коты на крыше, они тоже никогда не забудут это дикое зрелище. Даже Майки, нечаянно заглянувший в комнату в самый неподходящий момент, никогда в жизни не забудет то, что увидел.       — Мне нужно съездить оформить некоторые документы перед отъездом, и после я сразу уезжаю.       — Ты зайдешь еще? Или это наша последн…       — Зайду. Обязательно, — перебил я его. Затем чмокнул в нос и направился в город.       По дороге я успел забежать в салон и распечатать те фотографии, что мы сделали с ним. Каково было лицо той девушки, которая отдавала мне конверт с фотокарточками. Я стал пересматривать их. И все же это была отличная идея. У нас ведь не было общего фото: что бы нам было вспоминать? На одной я запутался в шторах, на другой зарылся в подушку, на третьей смеющийся Фрэнк, на четвертой наш поцелуй… Их было не меньше двадцати. Я поспешил закончить с оформлением документов, собрал все бумажки и вернулся к Фрэнку. Уже был вечер. Мой поезд отправляется ровно в семь тридцать, а сейчас уже шесть.       — Джи, — парень забрался на меня, обвив руками и ногами.       — Тише ты, иначе завалимся оба.       — Зато ты никуда не уедешь.       — Я вернусь, — крепче сжал я его. Он сполз. Мы стояли на пороге его дома.       — Не забывай меня.       — Дурачок, — взял я его за подбородок и поцеловал в губы. — Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь, — он всхлипнул, но не заплакал.       — Я люблю тебя.       — Я тоже люблю тебя, — я достал из кармана конверт и протянул ему.       — Что это?       — Посмотри, — я улыбнулся. Он аккуратно достал оттуда фото и рассмеялся.       — Поставлю в рамочку, — он обнял меня. Я разделил фотографии пополам, часть забрав себе.       Мы стояли и обнимались. Он все никак не хотел отпускать меня, да и я его. Было страшно разомкнуть объятия. Как же долго я буду жить без него. Я должен запомнить тепло его тела, вкус его губ, его взгляд, улыбку…       — Пока, бунтарь мой, — провел я ладонью по его щеке.       — Пока, вишенка. Staind — So far away