Deep.

Balmorhea – The Winter Знаете, Чанёль порой был слишком близко к берегу. Слишком громко молчал, слишком далеко смотрел, взгляд утопал в бушующем на взрывах. Холод пронзал чрезвычайно важными порывами, а сердце замирало в предвкушении солёных на губах. Судорожные вдохи и ещё более резкие выдохи, парящая в темноте, кричащая птицей истерика. В песочных переливах и рассыпчатыми замками в дрожащих самых глубоких. Шаг за шагом, кружась слишком сильно с удовлетворением и благодарным шёпотом обещания волн, всё ближе. Медленно, с упоением и трепетом, чрезмерно, через края выливающегося океана. Мой взгляд терялся в пропастях непонимания, но умывался благодушием. Всегда неистовый, но озябший. Величие в сине-сером и танце струн, всё ещё фортепианных. Касание рук, как отражение в жидкости, не слишком реально, но банально тепло. Он дотрагивался и целовал, провожал и встречал. Бережно и, обычно, с нежным послевкусием. Я хватался за него, но он всё растворялся в разводах прозрачного и ветряного, с лёгкой и потерянной улыбкой, смотря сквозь. Засыпая, он чаще бывал рядом, но я слышал спящее море. Смеясь, проливался на меня тёплыми течениями и смывал, смывал, смывал. Смывал мои страхи, затоплял чувствами и устраивал мелкие катастрофы. Я не боялся глубин, дышал нашей близостью. Впервые меня выбросило на берег, когда его обнимали эти водные под лунным светом, и дыхание не дрожало жизнью. Песок начал намокать, тяжелеть и рушить стены, а я звал, звал и не мог доплыть. Море забирало мою бездну, а я всё ещё хватался. Прибой орал на меня, а я вдыхал в Чанёля свою обречённость и безысходность, безумие на границе обожания. Я захлебнулся, когда он сделал ещё один дрожащий. Теряя причины его идеальных и существующих, бездонные смотрели на меня, но задержались ненадолго. После этого я видел улыбки, объятья стали глубже. Дно уходило из под ног всё регулярнее и совершеннее. Звучание проносилось по коже в который раз, но мелодия менялась. Я любил. Куда более глубоко, чем можно представить. Море никогда не было настолько откровенно. Я почти молился, каждый раз смотря на моё совершенство в линиях отблеска свободных Чанёля. Буря зарождалась в его глазах, я стал замечать, что он опять просачивается. Трещины медленно расползались, и в один момент шум разрывающейся плоти разбудил мою беспечность. Стоит ли говорить, что реальность значима только для незнающих о забытье. Он стал бушующим, и это горело в каждом движении. В каждом. Нашем. Единстве. Сливаться с морем и Чанёлем, когда он был худшей из стихий, взлетающей и топящей в себе, врезалось в привычку, и теперь я был един с ними. Я перебирал его волосы и рассекал пальцами воду. Строил замки и разговаривал с ним о будущем. О скалы разбивались волны, а Чанёль был спокойнее обычного и ожидаемого. Он касался так же, его дрожь отступала, музыка просачивалась, потоки стали контролируемее. Чаще отвечал, сильнее прижимал, меньше спал, но лежал рядом. Я слишком поздно понял, что он сдерживался. Меня тошнило, выворачивало. Соль разъедала мои нервы, и страх поглощал моё спокойствие. Я чувствовал Чанёля, но не видел его края. Он пытался спасти нас, пытался не разливаться. Эгоист. Чёртов эгоист. Море, ты не имело права так его у меня забирать! Ты не стало больше, мой Чанёль заберет тебя и утопит в малейших. Нельзя так любить. Ты не любило, а меня во второй раз выбросило на берег. В этот раз окончательно. Страх отступил, как только я перестал слышать его ноты, его дыхание, его бережность в шёпоте. Мои пальцы касались тех же клавиш в день, когда он не вернулся домой. Стало понятно, что мой океан разлился и теперь его синий не затопит мои мысли. Звуки обрывались, не прозвучав. Я слышал прибой. Его нежность ты не поглотило, она всё ещё ласкала мои губы и скользило по моему телу. Он любил меня больше тебя. Меня он утопил раньше. Наше единство было громче. Наша стихия была сильнее. Мы были глубже.