Расплата

До этого вечера Германия считал, что пощечина – исключительно женский жест. Получить эту изящную, оставляющую легкий красный след на лице пощечину может либо подруга, застуканная в постели с мужем, либо сам муж. И боли особой этот «коронный женский удар» причинить, разумеется, не может. В один момент мнение Германии изменилось. СССР, замахнувшись, с такой силой опустил пятерню на лицо противника, что остаться стоять на ногах не представлялось возможным, и Германия, приглушенно охнув от неожиданности, рухнул на пол, хватаясь дрожащей рукой за щеку, словно пылающую огнем. Зеленые глаза испуганно уставились на Союз, который возвышался над съежившимся от страха Рейхом. Лицо его не выражало ничего, кроме слепой ярости, и Германия, будучи далеко не глупцом, понимал, что остановить СССР в таком состоянии будет невозможно. Липкий страх накрыл Рейх ледяной волной, цепкие пальцы ужаса впились в горло, не позволяя Германии нормально дышать, не давая возможности сказать что-нибудь, что смогло бы хоть немного, самую малость, успокоить разгневанный Союз. Впрочем, никакие слова не помогли бы: СССР был настроен решительно. Четыре года он терпел издевательскую ухмылку Рейха, его злорадный блеск глаз и колкие фразы. Германия думал, что все это безнаказанно. Думал, что Союз забудет, Союз простит. − Мерзкий червяк, - сплюнул СССР, испепеляя Рейх взглядом. Сердце Германии билось неровно, слишком быстро. Гордость, махнув рукой, куда-то убежала, прихватив с собой все остатки самообладания. На смену им тут же прискакал дикий страх перед болью, а в том, что больно будет – Рейх не сомневался. Он знал, что когда-нибудь глубокая чаша терпения Союза переполнится, и тогда лучше самому спрыгнуть с башни, чем оказаться в сильных руках СССР. Но Германия уповал на то, что сможет, как всегда, выкрутиться, улизнуть, оставить безмозглого врага, как говорится, с носом. Надежды не оправдались, и теперь он валяется, дрожа от ужаса, на холодном полу, снизу вверх глядя на Союз, который не любит долгих разговоров, а значит, скоро приступит к делу. Боже, сколько на теле болевых точек!.. И тело в полном распоряжении Союза, над которым Рейх упорно насмехался. Германия, выдавив из себя некое подобие миролюбивой улыбки, пробормотал хрипловатым голосом: − Послушай… Не надо. Давай я просто уйду, и мы забудем о том, что было? У меня много денег, я могу отдать их тебе. Дай мне уйти, и, клянусь, ты никогда меня больше не увидишь. − Что мне толку от того, что я тебя больше не увижу? На кой хер мне твои деньги, падла?! – взвыл Союз, от чего Рейх еще сильнее вжался в пол, желая провалиться прямиком в Ад, лишь бы не видеть этого бешенного взгляда. − Ты, жалкое пресмыкающееся, думаешь, что они мне нужны? Ты четыре года издевался надо мной. Ты думал, что, когда ты наконец-то окажешься в тупике, я просто довольно заулыбаюсь, брошу на тебя победоносный взгляд и уйду? Так вот: ты ошибся, червь. За все надо платить, и день твоей расплаты настал. В следующее мгновение Рейх получил мощный пинок в солнечное сплетение, который вышиб из легких воздух. Да, СССР знал, куда бить… Германии показалось, что он закричал, но, на самом деле, из его горла вырвался лишь сиплый, протяжный стон, вызвавший удовлетворительную улыбку на лице противника. Рейх, чей нелепо открывающийся рот жадно ловил воздух, напоминал рыбу, которую волной вынесло на берег. На этом Союз останавливаться не хотел. Он давно представлял этот прекрасный день, день, когда ненавистный Третий Рейх будет корчиться от боли у его ног. Правда, СССР думал, что все пройдет немного не так. По крайней мере, сбить Германию с ног всего лишь одним ударом он не планировал. Он надеялся, что встретит со стороны соперника достойное сопротивление, ведь не может государство, так долго стоявшее на вершине горы, быстро свалиться с нее? СССР наклонился к Рейху, который потихоньку начинал приходить в себя после сильного удара, и прошипел ему на ухо: − О, ты, верно, думаешь, что это все? Если так, то зря. Не тешь себя надеждами, что во мне проснется чувство жалости, и я оставлю тебя в покое. Союз резко схватил врага за воротник рубашки, рывком ставя того на ноги. Не отпуская черную ткань, он сделал несколько шагов вперед. Спина Германии уперлась в стену, а горла коснулось острое лезвие простого перочинного ножа. − Быстрая смерть… Это было бы слишком милосердно, а я сегодня злой. Мне ничего не мешает прямо сейчас перерезать твое чертово горлышко, а затем искупаться в твоей черной крови. Но я хочу, чтобы ты увидел боль во всей ее красе. Я хочу, чтобы ты ее прочувствовал. А больно может быть не только физически, верно, друг мой? Самое страшное для тебя – это унижение, я прав? Да, конечно, я прав. Я знаю тебя, как свои пять пальцев, сволочь. – СССР уже не говорил, он рычал, с каждой секундой сильнее надавливая на горло Рейха. Губы последнего предательски дрожали, как, собственного, и все его тело. Да, Союз был прав. Унижение действительно было для Германии самым страшным ночным кошмаром. Он с трудом встал с колен и гордо расправил плечи, он сам унижал, устанавливал свои правила, а тех, кто не подчинялся им , убирал с дороги. Он счистил с одежды грязь и не хотел снова испачкаться. Неужто его снова опустят? Лучше бы СССР просто убил его, и не было бы тогда этого всепоглощающего, медленно убивающего чувства. Да, Союз знает, что Рейх любит и хочет жить, и для того, чтобы спасти жизнь, пойдет на все. Вот только потом это будет жалкое существование. Мысль о том, что его сломили, заставили спуститься вниз, будет постепенно разъедать сознание. Гордость и унижение – вещи поистине несовместимые. Сталкиваясь, они образовывают адскую смесь, могущую запросто уничтожить человека. − Ну-с, herr Reichs, начнем? Треск рвущейся ткани был оглушительным. Германия даже не понял, что произошло, но когда улыбающийся демонической улыбкой СССР помахал перед его лицом остатками рубашки… Рейх, возмущенно гаркнув, потянулся было за тем, что было предметом его одежды, но удар кулаком в нос остановил его. Взвыв от боли, Германия схватился руками за пострадавший орган обоняния, из которого уже ручьем текла обжигающая кровь, смешиваясь с не менее горячими и такими же солеными слезами, которых он не смог сдержать. Не прошло и минуты, как руки от лица отняли, скрутили их за спиной и крепко связали, кажется, бывшим рукавом рубахи, который Союз заботливо отрезал ножом. Далее последовал пинок под зад, сопровождаемый слабым вскриком Рейха, а затем глухим стуком о пол. Цепкие пальцы Советского Союза схватили черные, прилизанные волосы Германии, оттягивая голову назад. Уже упомянутый нож аккуратно заскользил по обнаженному горлу, никаких отметин, впрочем, не оставляя. − А теперь слушай мои правила, урод. В ближайшие десять минут я либо застрелю тебя, либо трахну в задницу. Что для тебя предпочтительней – решай сам, так и быть. Я подозреваю, что ты выберешь второе, ведь ты так любишь свою драгоценную жизнь. Но все не так просто: ты должен уговорить меня. Не надо предлагать свои несметные богатства. Мне будет достаточно несколько минут… хм… прелюдии к настоящему унижению. Можешь постоять на коленях, попросить. Пока этого вполне хватит. – обнажая в кровожадной улыбке ряд белых зубов, произнес СССР, отпуская патлы противника. − Начинай. « Нет! Давай, убей меня быстрее! Покончим с этим!» - приготовился крикнуть Рейх, но слова, танцующие на языке, так и не сорвались с губ. Слишком труслив, слишком беспомощен и жалок, чтобы принять смерть. Всю жизнь Германия мнил себя повелителем, лидером. Теперь, когда осознание собственной ничтожности со всей силы надавила на плечи, мир, слишком хлипкий, развалился. Стены, которые Рейх строил годами, рухнули, оставляя его одного, открытого всему миру, который, как и Союз, жаждет мести. Встать на колени и так не просто, а когда у тебя связаны руки… Рейх повеселил и без того довольного врага, то и дело падая и квохая, аки старушка, пытающаяся донести до дома тяжелые пакеты с продуктами. СССР заливался смехом, и от этого Германия краснел еще сильнее. Непрошенные слезы все еще текли по лицу, а отголосок боли от удара в нос не желал исчезать. Наконец, Рейх выполнил задание. Слова застревали в горле, и он лишь безмолвно открывал рот, глядя исключительно в пол. − Ты прав, я пресмыкающееся, я жалок…Я прошу, да, прошу, чтобы ты… Холодное дуло пистолета уперлось в лоб Третьего Рейха, от чего он заговорил быстрее, отбросив в сторону предисловие: − Черт, трахни в меня в задницу! Я не хочу умирать, поэтому, умоляю, великий Союз Советских Социалистических Республик, отымей меня! – слова налетали друг на друга. Германия не верил, что сказал это, что опустился до такого. Когда-то он думал, что сможет стоять до последнего, а сейчас... Хорошо, что рядом не было зеркала. Рейх не выдержал бы собственного вида: сгорбившийся, сопливый, слюнявый, с разбитым носом, из которого все еще капала, разбиваясь от пол, кровь, он вызывал у Союза отвращение, смешанное с удовольствием от того, что этот мерзкий гад, наконец-то, узнал свое место. − А я даже не думал, что тебя так легко сломить, - произнес СССР. В его голосе можно было различить некий намек на сожаление. − Мне казалось, ты будешь держаться до последнего. − Мне тоже так казалось… Советский Союз отвернулся от Рейха, на которого не мог больше смотреть, и направился к выходу из комнаты. − Стой! – раздался крик Германии, и Союз остановился, но не обернулся. СССР знал, что Третий Рейх смотрит на него, во взгляде зеленых глаз застыл немой вопрос, лицо напряженно, правая бровь, по привычке, вопросительно изогнута. − Я уже сломал тебя, Рейх. Ты не тот противник, с которым я хотел бы сражаться. Того, что я сейчас увидел и услышал, достаточно. Приглушенно скрипнула дверь, раздался хлопок, оповещая о том, что она закрылась, и Германия бессильно повалился на бок. Его колотило от нахлынувшего озноба, хотелось вскочить и броситься за Союзом, но сил не было. Все они исчезли. СССР, меньше чем за час, выпил всю энергию своего врага. Вместо рыданий на Рейх напал дикий смех, смех сумасшедшего, потерявшего все. Если бы Советский Союз был рядом и услышал этот хохот, раздающийся, кажется, из недр преисподних, то вряд ли пожалел бы пули для Германии. − Никогда не оставляй побитого врага на поле боя. Чем больше крови он потеряет, тем больше ненависти обретет. Я еще вернусь, мой друг, и тогда ты поймешь, что я был прав. – прошептал, когда смех затих, Рейх, и закрыл опухшие глаза, позволяя тонким губам кривиться в усмешке. В усмешке ненормального, готового на все, ради мести, психопата.