Суки

Это проклятье, с которым надо бороться. Вот как они все говорили. Бороться. А что делать, если сил на борьбу почти не осталось? Я смотрел им в глаза и не мог понять – неужели этого не видно? Кем они хотели видеть меня? Великим командиром для себя? Человеком, который поведет их за собой и укажет верный путь? Были уже такие и до них! И где они теперь? Почти все мертвы. И они об этом знают. Сами стояли поодаль от меня с Аммоном и слушали. Слышали мои отрывистые вопросы, и его резкие ответы. Видели меня, когда я эти ответы получил. Чего они хотят от меня? Каэлин, как Зджаэв. Мало того, что они, уверенные в своем предназначении и собственной силе убедили сами себя в собственной неповторимости. Так они обе еще и решили, что могут сделать из меня обычного подкаблучника, и вертеть моей судьбой в угоду собственным целям! Суки. Сафия, как Элани. Обе смотрят как сучки во время течки. Сами для себя выдумали любовь и оправдание моим поступкам, а потом принялись метаться, разрываемые своей «любовью» и чувством долга, который им навязали посторонние люди. Слабовольные дуры, мнящие себя сильными личностями, способными управлять собственной волей и волей других. А я что? Силен ли, чтобы сопротивляться чужому вмешательству в свою судьбу? Нет. И раньше, в куда более лучшие свои времена, не был силен. Позволял Королю Теней, Гариусу, Аммону, Зджаэв, Нашеру диктовать мне свою волю. Отказывался от того, чем мог быть, ради одной единственной цели – выжить. И только один положительный момент был во всей той истории – Бишоп веселился с меня, как с циркового клоуна. Хоть кому-то было весело. А теперь и я повеселился. Вот уж я посмеялся, когда увидел его в стене! Истерика – бабская привилегия. Но я понял, какой именно смысл они вкладывают в это слово. Мне пришлось смеяться до колик в животе. Иначе я бы впервые в жизни расплакался. Человек, которого я выбрал ориентиром, с которого я хотел брать пример – оказался не так силен, чтобы избежать смерти. Туда ему и дорога, ублюдку! Ха-ха! И я смеюсь даже сейчас. Сафия смотрит с удивлением. На ее лысине отсвечивают блики от костра, и мне еще смешнее. Да я смеюсь. Смешно, что эта идиотка смотрит с сочувствием и любовью. Элани я еще мог понять. Никогда себя уродом не считал. А этой-то чего надо? Она меня вообще-то вблизи разглядывала? Я сам себя мужчиной бы уже не назвал. Силы в мышцах не осталось, кожа, иссушенная и треснувшая – вечно покрыта язвочками. Я стал в два раза меньше себя прежнего. С какой бы животной страстью я не бросался на добычу, сколько бы духов не поглощал, мне было мало. Проклятье требовало все больше и больше. Мое тело ломалось под этим давлением, пожирая само себя. Сейчас я только тень того сильного, крепкого парня, которым был. А еще, раньше, я никогда не засмеялся бы вот так – без повода. Потрясающая картина – тощий юродивый оборванец сидит и ржет у костра. А его спутники таращатся, как на сумасшедшего. А чего они ожидали? Что я останусь нормальным, когда единственное, чего мне хочется – это жрать?! Постоянный голод – вот суть моего существа. И я смеюсь все громче и громче. Уже живот свело, а я не могу остановиться. Один взгляд на лысину Сафии, и новый приступ смеха. Еще один взгляд на пустое, безучастное лицо Каэлин, и новый взрыв смеха. Она даже сейчас заставляет себя не думать ни о чем, кроме предназначения! Ха-ха!!! Ганн не смотрит на меня. Он в трансе, и я знаю, что мой смех ему не помешает. Он ищет для меня еду. Может оттого, что он видел мои сны, он понимает меня больше остальных. Он и Окку… Мой смех оборвался так же резко, как и начался. - Твари вы все. Ненавижу. Знаете, чего я хочу? Я хочу последовать примеру эльфов-иллефарнцев. Лечь под дерево, и не шевелиться больше. Дождаться, когда меня сожрет зверье. И все будет хо-ро-шо. Так нет! Тут есть две сучки, что три души из меня вынут, но заставят идти дальше. Я не командир вам! Я не смогу победить! Я вообще не победитель! И не могу вести людей за собой. Я сам по себе. И умру так, как посчитаю нужным. Да хоть от голода! Я еще раз мрачно кивнул и уверенно подтвердил свои же слова: - Суки. – Поднял взгляд на Сафию и увидел все то же сдерживаемое сочувствие. Кивнул ей: - Пошли со мной, сказать кое-что надо. Она послушно поднялась и ушла следом. Я завел ее туда, где нас не будет слышно. Хотел дать ей то, что она хочет от меня, но боится признаться самой себе. Пока я еще могу хоть это… Кто знает? Я уже не в состоянии поднять меч, и мне пришлось перейти на малый лук. Вдруг я уже скоро не только оружие поднять буду не в состоянии?.. Получил по морде. Не слабо так получил. Черт! Даже хрупкая деваха сильнее меня! Если бы не ствол дерева за спиной, она бы опрокинула меня как пушинку! Сучка. Красивая, сильная, умная, но сучка. И все что мне осталось после того, как она торопливо ушла, лежать и брать пример с эльфов-иллефарнцев. И ко мне пришли, да. Только не голодное зверье, а Ганн, притащивший чей-то дух. Я даже не глянул, просто поглотил. Полегчало. Я знаю, что ненадолго, но полегчало. Еще немного я буду адекватным парнем, не кидающимся на баб и не ненавидящим весь мир. Но это все будет так недолго! Я… устал. Устал быть другим человеком, устал не быть самим собой. Устал от своей слабости, от голода, от борьбы. Я хочу домой. Но дома у меня нет. Крепость, лишь средство Нашера вертеть мною так, как ему будет угодно. Я хочу уйти туда, где нет боли. Туда, где тихо и спокойно. Такого места нет. Только смерть поможет. Освободит меня от всего этого. В какой-то степени я даже любил свое проклятье. Голод убивает во мне человека, но более того, он убивает мое тело. Я чувствую, что осталось совсем немного. Как бы ни суетились эти суки, им не удержать меня. Я освобожусь от их цепких, когтистых рук, и умру. И мне будет тихо и спокойно. И уже никто не сможет мною управлять. Вот так. А Ганна, кстати, я тоже ненавижу! Потому что этот ублюдок смотрит так, будто понимает. Да пошел он… И он знает, что я думаю именно так. Понимает. А так же знает, что вслух, на сытый желудок, я, проклятый лицемер, скажу совсем другое: - Спасибо. - Пожалуйста. Ты вчера чем-то расстроил Сафию. Не знаю чем, но подумываю утешить девушку. И смотрит так хитро-хитро. Знает ведь, что про себя я взбеленился и поливаю его грязью. Никто не посмеет ее трогать, кроме меня. Но вслух я бросаю равнодушно: - Мне все равно. По большому счету, мне, правда, уже все равно. И только конец имеет значение. За нее бороться я не буду. Меня самого скоро не будет. И мой вздох похож на судорожный всхлип. Нет легкости ни в чем. Ни в дыхании, ни в движении. Давит все на тело. Плохо, дурно мне. Я слаб. Я умираю. И пусть все будут прокляты вместе со мной. Суки.