Вспомни меня

Эдинбург, Холируд Апрель пел соло. Раннее утро прохладным ветром омывало все вокруг. Даже грозные скалы, что были основанием Холирудского дворца, неприступные и жестокие, выглядели свежее среди редкой зеленой поросли у подножия. А невдалеке будто покрывалом, брошенным к скалам, расстилалась передо мной столица Шотландии. Не было вида милее. Запахнув сильнее плед, я ступила на увитую едва зазеленевшим плющом террасу, крохотную, но живописную, и провела рукой по шершавой каменной поверхности парапета. Солнце светило прямо на площадку террасы, и я грелась в его лучах, по весеннему обманчиво горячих. Ни шум, ни шорох, ни голос не тревожил мое уединение здесь. Любоваться городом мне не надоедало, я любила взирать на многоликие картины, что открывались с высоты скал; однако, требовалось возвращаться. Вдали от бдительного ока Екатерины и алчного французского короля за мной пристально следила матушка. Думаю, она первой заметила - куда раньше, нежели я сама, - что нечто важное произошло со мной. Обученная монахинями врачеванию в той мере, в какой они могли предложить, тем не менее, я оставалась неспособна определить, в тягости ли женщина. Но вот усиленную опеку матери иначе объяснить не могла. А теперь и сама убедилась - и вот почему теперь я смотрела на Эдинбург с покровительственной радостью. Я, шотландская королева, надеюсь подарить своего народу наследника. - Мария, зайди внутрь. Служанка, вероятно, проснулась вскоре после меня и кинулась матери докладывать о моей новой причуде. Что ж, эти причуды можно простить. - Мария. И через несколько минут путанных предложений мы с матерью объяснились в том, что она знала уже давно, а я только предполагала. - Это должен быть мальчик. Пфф, какова важность! Я представила себе лицо Баша, его радость, которую принесет моя новость, и подумала: так ли важно для него, сын или дочь? Позабыв на минутку об обязанностях монарха, я просто наслаждалась ощущением, которое испытывает каждая женщина, носящая ребенка от любимого мужчины. Но разумеется, мне следовало родить сына. Мать предлагала наперебой различные методы, как выносить именно мальчика. Сколько же их придумано! Почти все - настоящий абсурд. - Мне нужно было раньше сказать тебе, - спохватилась она, - я и позабыла. Чтобы зачать сына, нужно, чтобы твой муж во время соития... Я прикрыла рот рукой, чтобы матушка не заметила, что я ее едва слушаю. Все эти премудрости в еде, поведении, и, кхм, соитии - это меня не волновало. Я буду любить и девочку, и мальчика, и двоих детей, если мне послана двойня. - И никаких прогулок верхом! Я послушно кивнула. - Твой муж вернется через неделю. Я пошлю гонца... - Нет! Я остановила матушку. Баш не должен узнать, что я беременна, от чужого безразличного человека. Это только наша с ним новость. Это я могла ему подарить. Ведь за все время так и не сказала ни слова о любви. Уже по дороге из Франции, когда приходилось ночевать в палатках, и Баш устраивал мне удобную постель, пить воду чуть ли не из луж, - для меня находилась чистая, - принимать ванну было невозможно, - но у него были знакомые (язычники, но что с того?), что предоставили кров и удобства. Нет, я вовсе не потому перечисляю это, что я ценю его лишь за заботливость и находчивость. Просто я поняла - наконец поняла, - что постель в замке или палатке не будет удобной без него, что еда и питье без него рядом становятся пресными, и сколько бы я ни пыталась бежать от такого осознания, становилось только хуже. И я сдалась. Любви приходится сдаться. Я узнавала о Баше новое каждый день. Все, что касалось него, было мне интересно. Он делал то же самое для меня. Я не спрашивала о Доминик де Лефевр или других женщинах, и не вспоминала более о Франциске кроме как со светлой, мимолетной грустью. Мы засыпали и просыпались вместе, занятия любовью разнились, нежные и отчаянные объятия подчас становились горячими и неистовыми, но в любом случае, приносили удовольствие нам обоим. Если есть выражение "медовый месяц", то это он и был - сложное путешествие скрасилось новыми, доселе неведомыми, несмотря на прошлое, чувствами. Таким образом, я смогла полюбить своего мужа, и если не говорила ему об этом вслух, то старалась показать это ему. Как удавалось. И вот теперь я скучала в Холируде, а Баш встречался с французским послом в Линлитгоу, кроме которого, там находится еще Дадли. Ревнив ли мой муж, я узнала только сейчас, поскольку он употребил все свое влияние на меня, чтобы я занималась делами в Эдинбурге, пока англичанин позволит себя уговорить объяснить Елизавете положение дел касательно претензий Шотландии на английский трон. В действительности, я и сама не хотела бы встречаться с англичанином ради такого щекотливого дела. Он мог бы снова начать недвусмысленные намеки, а такого королевы не терпят. Башу он подобное произнести глядя в глаза не посмеет. И мой муж обладает несомненным даром убеждения. Как он это сделает - я оставила на его усмотрение. Но если избавимся от внимания Елизаветы и ее шпионов, то и с Бьянкой и ее людьми будет проще. А ведь язычники оставались проблемой. С тревогой в сердце мы с Башем покидали Францию, осознавая, что наше длительное путешествие только на руку этому коварному сообществу. И тем не менее, каждый промолчал, и ни Генрих, ни Екатерина, ни кто либо еще не узнал об опасности, которая день ото дня набирает силу. Я погладила живот и снова взглянула навстречу зарождающемуся дню. Где мой ребенок впервые увидит рассвет? Во Франции или здесь, в Холируде? Генрих сойдет с ума, если узнает, что моя матушка настаивает на том, чтобы мы с Башем провели все время моей беременности здесь, в Шотландии. Но пока что об этом думать рано. Язычники и французские дворяне, и мнение Генриха и Екатерины, и древние традиции Валуа - там, в стране, где родился и вырос Баш, - и притязания Елизаветы, требования шотландской знати и настояние матушки здесь, в Эдинбурге... - Скоро вернется твой отец, - сказала я ребенку внутри себя тихо-тихо. Разве он мог слышать? И все равно мне показалось, что услышал. Крохотный, невидимый, он казался мне частичкой света, и я согревалась в его лучах. - И мы примем решение вместе. *** И Баш действительно вернулся. Прошло около недели с того момента, как я любовалась рассветным Эдинбургом; и впрочем, сейчас тоже было раннее утро. Чья-то теплая рука коснулась моей щеки. В полусне я не сразу вспомнила, где нахожусь, за время отсутствия мужа я отвыкла от ощущения его тепла рядом, и потому решила, что он снится мне. Но от моего сна слишком явственно пахло конским потом и пылью дорог Шотландии. Я открыла глаза, невольно вздрогнув при виде вполне реального мужа, склонившегося надо мной. Он устало улыбнулся. - Вы выглядите так, будто проскакали всю дорогу от Франции до Шотландии заново, - сказала я, размышляя, почему Баш явился в таком виде. Единственно возможных причин я могла представить две: о слишком скучал по мне (что было лестно и желаемо), или же намерен сообщить новости. Очень важные новости. - Вы выглядите как ангел, когда спите, - вернул он мне фразу, - но есть кое-что, о чем вам лучше узнать как можно быстрее. Елизавета собирает совет пэров. Дадли слишком откровенно говорил со мной, и неправильно понял, или же понял слишком хорошо. В любом случае, она желает письменного отказа от притязаний на английский трон. Я приподнялась, подтянув одеяло к груди - не из ложной скромности, а скорее, желая защититься от услышанного. - Это слишком даже для моей кузины. И свекор... ваш отец, Баш, он никогда не согласится на это. Я подумала о малыше в своем чреве. Едва ли Елизавета не могла предусмотреть такого. Если я рожу сына, мое положение упрочится. Следует ли сомневаться, какие надежды возлагает Генрих на будущего внука... или даже внучку? - И когда же соберутся пэры? Нужно перевести дыхание. Это угроза слишком явная и бесцеремонная, но в то же время и бессмысленная. Это Роберт Дадли уговорил Елизавету. Она бы не пошла на такое. Короли не могут делить государства, их власть неоспорима. Иначе это становится всего лишь сделкой. Разве моей кузине не ясно? Да и Папа Римский не поддержит отступницу. Ей не к кому обратиться по поводу передачи власти. Римская церковь желает видеть на английском престоле католичку. - Сегодня, - мрачно ответил Баш и отошел к столу, чтобы налить себе вина. - Я думаю, они соберутся уже сегодня. *** - Так вы проделали этот путь, чтобы лично рассказать мне о причуде кузины? Баш мог отправить нарочного, но приехал сам. Спешил, как мог. Неужели только прихоть фаворита Елизаветы стала причиной? - Вы проницательны, как всегда. Я тоже встала, быстро запахнула шелковый халат и подошла к мужу. Очертила пальцем линию его бровей. В морщинках на лбу и в уголках рта - дорожная пыль. Он, наверное, и не спал почти. Путь в Холируд неблизкий. - Язычники доставили послание мне и лорду Дадли. Я остановилась, пальцы замерли на щеке Баша. - А ему с чего бы? - Кто иначе так торопил бы Дадли. Он тщеславен, но он не дурак. Язычники дали понять, что промедление с поддержкой их фракции обойдется признанием вас наследницей трона Англии. Поэтому Лестеру ничего не оставалось, как настоять, чтобы его госпожа потребовала у вас то, о чем я сказал. - Они осмелились угрожать короне Франции, а теперь за Англию взялись? Либо у них невероятная сила, либо невообразимое самомнение, - подытожила я, беря у Баша кубок с вином и отпивая из него. Совсем чуть-чуть, чтобы не навредить ребенку. Я слышала, вино не слишком полезно женщине в тягости. Даже отличное шотландское вино. - Я не мог отправить это послание, - сказал понимающим тоном Баш. - Простите, что не обрадовал вас, а расстроил. Я вздохнула. Тонкий шелк от холода не спасал, я повела плечами, сбрасывая дрожь и жаление немедленно вернуться в теплую постель. Я ведь еще не сказала самого главного. - Тогда вас обрадую я, - прошептав эти слова, я посмотрела в глаза мужа. И не зная, что еще сказать, положила руку на свой живот. Совсем позабыв о том, что он весь в пыли, Баш порывисто обнял меня. глаза его сияли. Будто бы вся усталось мгновенно исчезла. Он подхватил меня на руки и бережно отнес на кровать. - Вы вся дрожите. Я не знала, от чего эта дрожь - от холода или от счастья. Спокойно дождавшись, пока муж снимет халат и укроет меня одеялом, я улыбнулась ему. Баш все еще был ошеломлен, и не удивительно. Я сама долго привыкала к этой новости. - Сын или дочь? - Спросила я, надеясь на особенный ответ. Не для королевы, а для женщины, мне было важно, чтобы муж разделял мое мнение. Себастьян пожал плечами. - Какая разница, - удивленно произнес он. - Но принцессу я обязательно научу ездить верхом в мужском седле и драться, как прачка. - Чему же вы намерены научить принца, - деланно ужаснулась я. И в глубине души осталась довольна: Баш тоже не делал различия между дочерью и сыном. Надеюсь, так будет и впредь. Муж взял меня за руки, присев на краешек постели, и восхищенно смотрел. Новости о Елизавете и язычниках были позабыты. Пусть ненадолго, но пока что нам было о чем говорить. - Какой срок?.. - Он будет похож на вас, Мария... Такой же красивый... Или она. Что лучше для дочки, поскольку отец у нее так себе. - Вы уже думали о том, какое имя дать ребенку?.. Баш не мог остановиться, расспрашивая меня. В Лондоне совет пэров обсуждал возможность ультиматума шотландской королеве и французскому королевскому дому.