Смеховуду в действии

- Ты всё ещё здесь? Чего смотришь? Иди сюда, садись. Нет, не в ноги… Иди ко мне… Тонкое стройное тело. Горячее, никак не похожее на мёртвое. Узкие влажные ладони, огромные бесчувственные мёртвые глаза. Примостился на подлокотник кресла, поставил на сидение ботинок. У самого твоего бедра. Сколько, интересно, у него позвонков? Сколько суставов? Какого цвета были при жизни его огромные, не по-Макаровски добрые глаза? Какова на вкус его кожа? Семенная жидкость? Кровь?... - Говори, - голос осип от усталости и этих неправильных к своему родному брату мыслей. - Только медленно, я плохо понимаю твои грёбанные пантомимы… Прости… И то, что это твой брат, возбуждает безмерно. Ведь всегда говорили, что у троллей родственников нет. А у тебя, вот, есть. И плевать, что этот выводок старших каждому даёт надежду найти родную кровь. И пусть у каждого из них эта самая кровь иного немного цвета, это не важно, когда чувствуешь внезапно чужое тепло, родственное твоему. И чужую тёмную любовь… «Ты не такой на самом деле, брат, - тончайшие пальцы касаются ключицы, обжигая через тонкую ткань костюма. – Зачем ты делаешь это? Ты добрый, великодушный, честный…» - Чтобы начался Тёмный Карнавал! – смеёшься, запрокинув голову. Капюшон откинут, и волосы свободно щекочут шею. И кожа отчего-то вдруг становится обострённо чувствительной. Мурашки проходят по спине. Приятно. «А мне кажется, что ты делаешь это только потому, что боишься своего мойрайла. Он же вынесет тебе мозг, если найдёт! И ты…» Оба запястья разом помещаются в захвате руки. И от боли он тихо скулит в силу возможностей. Его красивое лицо, испещрённое печальным гримом, искажается гримасой испуга. - Не смей, блядь, так говорить! У него такая тонкая кожа, что под крепкой хваткой проступают сразу фиолетовые синяки. Он смотрит с болью и ненавистью. Настоящей. Той самой, что толкает на самые прочные и неоднозначные отношения в истории всех цивилизаций всех вселенных… Сладкое слово кисмесис, проливающееся по груди… Дыхание сбивается от мерных глухих ударов сердца, отдающихся в сосудах под пальцами. Разум затмевает желание. Желание причинять боль. Насиловать, топтать, унижать… Желание сорвать одежду, впитать запах тела, вкус кожи, крови… И сожаление от невозможности терзать его рот, кусать его длинный язык срывает к чёрту хрупкие остатки контроля… Какой он оказывается маленький и лёгкий, когда слетает от лёгкого толчка на пол. Смотрит снизу, между спутанными кудряшками. Ресницы дрожат над светящимися пустыми белками. Прекрасный… Его так интересно ломать. Так здорово подчинять и тренировать на нём свои способности, открывшиеся от вкуса крови любимых, дорогих, верных, ненавидящих… Их всех, кто был рядом. Их всех, кого ты любил. - Встать! Он поднимается точно марионетка по велению руки кукловода. Смотрит уже без выражения, остекленевшими глазами. - Ты будешь подчиняться мне и говорить со мной в мире мыслей, но чувствовать ты будешь по-настоящему, сам. Он чуть расслабляется, и в глазах появляется испуг. И вызов. Прекрасен… - Разденься! Медленно! Молчи! Он дёргается как от удара, смотрит со странной смесью чувств на лице. Касается кончиками пальцев лба, зарывается в волосы, проводит чувственно по шее… И от созерцания этого действа сладко сводит душу и дёргает горячей волной внизу живота. Он снимает перчатки. На костяшках пальцев – синяки. С кем он дрался? Хотя, скорее, помогал тому неумехе в жёлтом костюме и поранился, поднимая его с земли. Тонкие пальцы пробегают по телу, выискивая язычок молнии, тянет его вниз… Невольно сглатываешь, дышать становится тяжело. Волны жара прокатываются по телу от теней, ложащихся на тонкие ключицы, проступающие рёбра, стройный торс… Он высвобождает руки и замирает, нерешительно глядя из-за россыпи пушистых, так не похожих на твои, волос. Он почти завёл тебя и почти завёлся сам. И промедление до смерти злит. - Снимай всё! – усиливая хватку, снова парализуя все его чувства, делая неловкими красивые длинные движения… Нет, так не пойдёт. Почти что отпустить. Тонко дёргая за нити, надавливая, словно на клавиши рояля, точно, как ведёшь марионетку. Не сминая нитей, не показывая зрителю их. Он, сложившись пополам, не сгибая острых коленей, расшнуровывает ботинки, распрямляется практически рывком. Распускает завязки шорт… И сердце проваливается в желудок. И кровь, холодная, высокородная кровь приливает к голове. И органу страсти. Напряжённому, ждущему своего часа… Он медленно спускает облегающий костюм, скидывает ботинки… И замирает полностью обнажённый. И возбуждённый от ненависти, что испытывает сейчас. И красоты собственного тела, которым восхищался в тайне всегда… - Ко мне… Он подходит, неловко ступая по каменному полу босыми ногами. Смешно: никто, кажется, из Макара не носит носков. По собственной воле опускается на одно колено у самых ног. Смотрит снизу вверх… Нет! Так нельзя! Слишком похоже на того, что умер в твоих руках с миной преданного обожания и гордости на красивом, но слишком непреступном лице. Отставить, Курлоз. Не бойся. Не подчиняйся. Просто… - Ты хочешь меня? Отвечай! - Я ненавижу тебя… - Что ты знаешь о грёбанной ненависти? – как жаль, что нельзя мягким бардовским сапогом причинить столько же боли, как тяжёлым каблуком его ботинка. Уж проще босой ногой раздавить к чертям его осипшее под чужим воздействием горло. – Ненавидеть, блядь, по-настоящему, Курлоз… Не желать чужого тело, испещрённого грёбанными ранами, нанесёнными твоей рукой. Не вылизывать кровь с ёбаных засосов, которых никогда не подумаешь оставить на нежной шейке мейсприта. Не желать, блядь, смерти, боясь, что за ней придёт и твоя… О, нет, мой милый грёбанный братик… Нет! Ненависть, блядь, рождается к тому, кто смеет тронуть того, кто дороже тебе, чем родная планета! О, я вижу, тебе знакомо это чувство… Вот только есть одна ебучая проблема: твой мейсприт тогда осталась жива! Он не успевает ни поднять руку, ни сформулировать мысль, когда сразмаху получает в глаз. Тяжёлым кулаком юного хайблада. И от силы удара упирается ладонью в пол и болезненно мычит. От волны возбуждения, этой болью вызванного. Невольно касается своего бедра. Проводит, точно не замечая своих действий, вверх по тонкой коже. Его дыхание сбито к чёрту. И безо всякого воздействия, слабого, почти никакого, сейчас, хочет, до потери пульса хочет тебя… - Ёбаный абсурд, - ты спускаешься медленно со своего трона, расстёгивая на ходу сложный камзол своего ненастоящего костюма. Как могут такие противоположные вещи, как ласка и боль одинаково сильно возбуждать одно и то же грёбанное живое существо? Крылья падают вместе с верхом одеяния. К ним присоединяется с таким трудом добытая «последняя часть» костюма. Он смотрит внимательно снизу вверх на тролля в одних лосинах и с загнутыми мысами шутовских сапогах. Смотрит и ждёт удара. Смотрит и ждёт боли. Смотрит и ждёт любви. В его мёртвых глазах плещется ревность, обожание, ненависть, желание… В его мёртвых глазах застыл страх и полное, сознательное, беспрекословное подчинение. А по рассечённой скуле стекает кровь. Сиреневая. Ещё более высшая, чем твоя. Без одного оттенка морская. И это срывает крышу… Она холодная, чуть слизистая, ничем не отличная от твоей… Он на вкус… Этот вкус, переливающийся от горького как ядовитые ягоды до приторно сладкого, как Фейго. От солёного как пот, до кислого, как дремотная слизь… Ты слизываешь капельку крови и понимаешь всех пьющих радугу на свете. Но это явно не твой путь. Ты сжимаешь горло брата, и чувствуешь под пальцами трепещущую жилку и тяжёлое дыхание. - Ты хочешь меня? – повторяешь ты свой вопрос, глядя в его красивые глаза. И ответом на него его возбуждённое щупальце касается через тонкую ткань трико твоего, а пальцы, зарывшись в волосы, с чуть нервным нажимом трут основания рогов. И тепло пробегает по телу. И жаждешь ещё и ещё… От прикосновений лопаток к холодному полу он тихонечко скулит. Больше жалостливо уже. Не жалко. Ты напросился сам, братишка. Ты один виноват в том, что твой половой орган сейчас всецело во власти чужого и смеховуду держит крепче, чем псионика мойрайла. Он не девственник, отнюдь, но сейчас всё иначе. Нежность, обожание, забота… Всё это кажется смешными пережитками с почти лаймовым привкусом прошлого. Пушистых ресниц, внимательных зелёных глаз... Прикосновений, едва ощутимых, нежных коротких пальчиков к лицу, шее, рогам… Ласковых поцелуев с хищными зубами, без единой раны. К полному взаимному удовлетворению, рисованию личинок в общем блокноте и трепли на берегу океана до самого рассвета… Это всё – в прошлом. Это всё – несбывшийся сон. Это всё, перечёркнутое чёрным фломастером того ужаса и боли, что пережила в тот день она. Это всё не сейчас. И больше уже никогда. Сейчас – яростные фиолетовые глаза, смотрящие в глаза. Сейчас – крепкие руки, сжимающие плечи. Сейчас – острые золотые когти, вспарывающие кожу и зубы, оскаленные в весёлой улыбке. Смазанный грим и гибкое половое щупальце, скользящее вдоль бедра, дразнящее, ласкающее… Сейчас – ненависть, пропитывающее так давно остановившееся сердце. И этот пузырь сна, не кончающегося, снящегося кому-то так отсюда далеко… - Не смей закрывать глаза! – и психическое воздействие давит на мозг, уже не парализуя, только точечно отключая желания сопротивляться, дёргаться… - И не вздумай касаться меня! Ты входишь резко, как велит чёрное чувство, что правит вами сейчас. Длинное и гибкое щупальце входит настолько, насколько пускает его измотанное страстью и принуждением тело. Скользит внутри, сдирая в кровь чувствительные точки, вызывая протяжные стоны боли и страсти, прорывающиеся между пересохшими, накрепко стянутыми нитями губами. Сердце стучит как сумасшедшее, стремясь к унисону с твоим. Ты стонешь, когда, ослабив хватку контроля, чувствуешь, как он вскидывает навстречу бёдра и закрывает всё-таки свои чёртовы глаза. Ты не можешь и не хочешь больше контролировать его. Ты не хочешь уподобляться той, чья смерть не могла принести тебе покоя, даже, если бы ты лично вырвал ей сердце… Ты отпускаешь его, позволяя своему телу решать, как двигаться внутри, а ему – как отвечать. Сердцебиение, дыхание, чувства, мысли, звуки, движения… Всё смешивается, движимое единым желанием. Единым порывом. Он – твоя копия. Он – твой брат. Его реакции предсказуемы и абсолютно спонтанны одновременно… Его голос, те его жалкие остатки, что доносятся из горла, так не похож на твой. И на тот, что ты слышишь в голове, позволяя ему говорить в мыслях. А мысли перетекают, смешиваясь, взбалтываясь, меняя быстро цвета, наполняясь новым смыслом. Словно коктейль или смесь специй. Словно сплав металлов или солей… Ни одной законченной. Ни одно настоящего, цельного чувства… Они то чернеют до такой степени, что, яростно врываясь в тонкое, податливое тело, хочется разорвать в кровь и в мясо всё внутри, узнать, сможет ли он встать, а, если да, то почему бы не избить его напоследок… Но тут же вспыхивают абсолютно алые огни, заставляющие взять не надолго себя в руки, провести лаской вдоль тонких косточек, которые только что хотелось переломать, поцеловать невесомо вросшие нити на губах… Любить, оберегать… И странное, незнакомое… Но побеждает снова чёрный цвет. Он слаб. Он подчинился сразу. Не потому, что он твой брат. А потому, что слаб! И пускай он высшекровный, он навсегда остался внизу и… Внутри словно ударом проходит полузнакомое чувство. Все мысли смывает волной, оставляя белый лист сиреневого марева перед невидящим взором…. Его плоть содрогается вокруг. Он стонет протяжно, запрокинув голову, выгнувшись в спине. Его тело дрожит крупной дрожью ещё несколько секунд синхронно с твоим… И затихает, жадно хватая тонкими подвижными ноздрями воздух… Ты опускаешь голову на его грудь и слышишь загнанное сердце. У мёртвых не может биться сердце, но… - Я не ненавижу тебя, - еле слышный шёпот в голове. – Я просто не знаю, как это назвать… Проходит не меньше нескольких минут, перед тем как мир перестаёт кружиться перед глазами и отпадает необходимость дышать ртом. Как глаза перестаёт застить чёрное марево, и на смену ему приходит это самое незнакомое ощущение. Надёжность. Доверие за гранью не только добра и зла, но даже гипноза, подчинения, подчинённости, гемоспектра и Тёмного Карнавала со всей его атрибутикой. Чувство, что именно этот тролль будет рядом всегда. И не потому, что присматривает за тем, чтобы ты не сошёл до конца с ума (плохо присматривал, КК… ха-ха!)… А потому, что кровь одного цвета и глаза одной формы дали откуда-то свыше право так считать. И медленно, медленнее, чем семя стекает по его обнажённому бедру, в голове наполняется смыслом затасканное прежде слово «брат»… Вот только, напоминаешь себя, поднимаясь с холодного пола, с его чуть более тёплого тела, он умер с сотню оборотов тому назад. И скоро тот, кому снится этот сон, проснётся, и вы расстанетесь навсегда. А потому… Натягивая лосины, сапоги, камзол, крылья, гульфик, следишь, как одевается он… Стараясь не выдать эмоций. Смотришь, чтобы он ничего не забыл… И с самым сильным ударом внушения сковываешь его сознание. - Потом, блядь, спасибо скажешь… ЗАБУДЬ! И за ним закрывается дверь…