Спокойной ночи

–Питер… – Блад не любил эти нотки в голосе Джереми. Питт был натурой тонкой и впечатлительной, в его лице мир утратил поэта или же – драматурга. Однако, на барбадосской плантации эти ценные качества очень мешали. – Пожалуйста, Питер! Доктор знал, о чем именно просит собрат по несчастью, и сама мысль о том, чтобы делать это в бараке, полном усталых мужчин, заставляла его загорелые щеки наливаться румянцем. Потому как рабы Бишопа спали, но вовсе не все. И, какой утомительной не была бы дневная работа, ради подобного зрелища и сам Блад пропустил бы часок-другой отдыха. Развлечений у бывших повстанцев было немного, поэтому перспектива получить хоть одно… а потом, возможно, и поучаствовать, казалась ирландцу ужасной. Ночной кошмар Питера Блада: десяток суровых мужских голосов, повторяющих те же слова. После этого он вряд ли смог бы смотреть в глаза даже собственному отражению, не говоря о мисс Бишоп. Джереми всхлипнул, пробормотав про себе что-то вроде: «Это все потому, что я неумытый и неудачливый…» Это решило вопрос. Доктор Блад стойко сносил и свист пуль, и крики раненых при операциях, но вот слезы, особенно – слезы столь нежной натуры как Джереми, плавили сердце сурового ирландца как огонь – воск свечи. Питер подозревал, что его друг это знает, и беззастенчиво пользуется своим секретным оружием, но вряд ли мог осудить Джерри за это. Тяжело вздохнув (и заодно – воровато оглянувшись по сторонам), Блад подвинулся ближе к Питту, и, наклонившись к самому уху, запел: «Спи, моя радость, усни…» А по лицу Джереми медленно расплывалась улыбка абсолютного детского счастья.