Джим умер

Джим умер. Джим воскрес. Смерть не изменила его ни на йоту – разве что глаза, яркие словно варп-прыжок, стали глазами взрослого капитана. Его сердце снова билось, уверенно и ровно. Джим был в полном порядке. Про себя Маккой такого сказать не мог, хоть и вышел из однодневной гибельной войны против Хана невредимым, всего лишь с синяком на левом плече. И с воспоминанием о том, как ему принесли труп его лучшего друга. *** С Боунсом явно творилось неладное. Когда он послал к чертям честно заслуженный отпуск и вернулся на госпитальные дежурства спустя пару дней отсутствия, Джим не особо удивился. Когда он лично отловил Джима после очередного командирского совещания и не допускающим возражений тоном заявил, что отныне Джим будет как минимум раз в неделю приходить к нему на профилактический медосмотр, это тоже оказалось вполне в духе Боунса. Но что-то было не так. За много лет их знакомства Джим повидал Боунса всяким: раздражённым, усталым, ехидным, довольным, недоумевающим, сдержанно улыбающимся и сурово хмурящимся. А теперь возникли изменения – не то складки между бровей обозначились чётче, не то движения стали резче, не то в голос вплелись незнакомые ноты. Следовало разобраться, что к чему, и не потому что «Энтерпрайз» через несколько месяцев вернётся из ремонтных доков и для полёта потребуется полностью готовый к миссии врач, а потому что ворчливый добрый Боунс был его другом. Лучшим другом. Каковы условия задачи? Джим принялся загибать пальцы. Итак, два месяца назад Боунс побывал во вражеском клингонском пространстве. Едва не подорвался, пойманный капканом торпеды, в которой был спрятан замороженный сверхчеловек. Был вместе со всем экипажем обстрелян сперва Маркусом, а затем Ханом. Оказался на грани гибели в истерзанном корабле, падающем на Землю. Дальше его, как и всех их, ждала пятилетняя миссия (на это отчётливо намекнул адмирал Чандра на вчерашнем заседании; да и кто бы, если не они?), которую неспроста так долго откладывали: если на третьем году странствий по дальнему космосу у корабля, к примеру, откажет варп-двигатель, то помощи придётся ждать месяцами – и то лишь в том случае, если будет работать связь; да и кто знает, сколько опасностей таят в себе новые неисследованные миры? А Боунс ведь ненавидит космос и боится летать. И Джим ещё удивлялся, отчего Боунс ведёт себя странно? Удивительно скорее то, как Боунс до сих пор не попросил перевести его куда-нибудь подальше от всего этого космического безумия – скажем, на постоянную работу в госпиталь Звёздного флота, где он сейчас пропадает на бесконечных дежурствах. Или в академию. Или… Но Боунс нужен «Энтерпрайз», нужен Джиму, нужен им всем! Надо что-то делать. И Джим Кирк не был бы Джимом Кирком, если бы пасовал перед трудностями и не верил, что выход есть всегда. *** На следующий медосмотр Джим явился добровольно. То есть не как обычно – «Боунс, я занят, давай в следующий раз», «Боунс, убери от моего лица эту штуку», «Боунс, да расслабься, со мной всё отлично!». Нет. Сам позвонил и договорился, сам пришёл (вовремя!), сам без понуканий протянул ему руку и даже не поморщился, почувствовав укол аппарата для забора крови. Это было подозрительно. – Кстати, Боунс, а что ты делаешь сегодня вечером? Та-а-ак. – Работаю, Джим. – А завтра? – И завтра. – А послезавтра? – Тоже. – У тебя что, вообще выходных не бывает? – Отчего ж? Бывают. И в выходные я сплю. А во все прочие дни оттачиваю квалификацию, потому что я, если помнишь, начальник медицинской службы корабля, и буде он – корабль – опять окажется по уши в приключениях (а опыт подсказывает, что ещё как окажется), то угадай-ка: кто должен будет лечить весь экипаж и, возможно, гостей заодно? – Это ещё нескоро. А сейчас тебе надо расслабиться. – С чего ты взял, что я не расслабляюсь? Разве ты не видишь ореол просвещённости вокруг моей головы и распускающиеся цветы всюду, где я ступаю? – Ну-ну. Ну-ну. *** Как и следовало ожидать, когда ночью Маккой выходил из госпиталя, внизу поджидало его персональное проклятие. – Не спится, Джим? Могу выписать снотворное. – Боунс, мы идём развлекаться. – Даже не думай: у меня завтра дежурство, у тебя завтра совещания, сейчас уже поздно и… – Возражения не принимаются. *** План Джима был прост и гениален. Джим позаботился о транспорте. Выбрал лучшие бары. Тщательно перерыл свою записную книжку, память и поисковики, вытерпел несколько попрёков и сброшенных вызовов, но в итоге всё-таки подговорил с десяток лучших из знакомых ему девушек (как людей, так и орионок, зартанианок, нэкодианок, гиперианок – на случай если Боунса заводит экзотика) приехать в намеченные бары и пообщаться с ним и с его другом, «героическим офицером-медиком, который гробит самого себя под завалами работы и совсем одичал без ласки». Узнал, когда заканчивается смена Боунса, поймал его у проходной, схватил за руку и, игнорируя препирательства, утащил навстречу кутежу. – Он ушёл. – Как? Когда?! – Джим подскочил на диване, сбросив с себя аппетитную инопланетянку с пёстрой кожей и длинным гибким хвостом. – Да вот только что, – в фиолетовых глазах зартанианки плескалась обида, а мягкие пухлые губы искривились. – Пригласил на танец, сказал, что отлучится за коктейлем, – а потом я заметила, как он пробирается к выходу. Похож на тебя, Джимми; правда, ты испарился после, а не до. Раздосадованный Джим схватился за коммуникатор: – Боунс! Где ты? – На пути к своему кварталу. Джим, мне правда скоро на работу – уже через несколько часов. И за это время неплохо бы поспать, протрезветь и не наболтать ничего лишнего. Передай Доре мои извинения и веди себя осмотрительно… о, великий боже, кому я это говорю? Веди себя хотя бы чуть менее по-дурацки, чем обычно. Гудки. Боунс сбежал у него из-под самого носа и ещё умудрился прочитать ему нотацию. У Доры глаза на мокром месте – то ли красавица в принципе не привыкла к такому поведению кавалеров, то ли ей и на самом деле понравился Боунс. Сегодняшняя девушка Джима как-то странно на него зыркает, покачивая хвостом. А главное: он так и не узнал, что случилось с Боунсом и как его можно приободрить. Чёрт! – Эй, два «Кардассианских рассвета», один «Слашо» и четыре виски сюда! И что-нибудь для дам. *** – Говорят, на пляжах сейчас хорошо. – Джим, нет. – А может, съездишь со мной и Споком в академию на собрание? – Вдвойне нет. – А может… – Не может. Так, шов здесь не нужен, однако некоторое время с пластырем придётся походить. Не сдирай его хоть пару часов. Всё, свободен. Какой был план – и какое фиаско. Мало того что Боунс ощутимо сердился, он вдобавок спрятался ещё глубже в недра своей раковины. Может, вчера был перебор с шумом, выпивкой и незнакомками? Тогда надо внести коррективы. *** – Салют! Как всё прошло? Как он? – Доктор Маккой был… галантен, – Кэрол Маркус задумчиво склонила голову к плечу. – Он согласился сходить со мной на ланч и вёл себя весьма мило. Но извините, капитан, я не могу сказать, стал ли он мрачнее, чем обычно: мне не с чем сравнить. Вроде ничего странного в его поведении не заметно, – она передёрнула плечами, и Джим ощутил укол совести: он беспокоился о Боунсе, но недостаточно внимания уделял остальным. А ведь им – и особенно Маркус – тоже пришлось пережить очень многое. – Кэрол, я ваш должник. Позволите угостить вас ужином? Она взглянула не него искоса, но уголки её губ чуть приподнялись: – Не как Кристину? – Ни в коем случае. – Что ж, видимо, сегодня день трапез в компании офицеров Звёздного флота, – она наконец улыбнулась, сдержанно, но искренне. – Кстати, едва не забыла сказать: доктор Маккой спрашивал о вас. Примерно так: «Когда вы в последний раз виделись с Джи… с капитаном Кирком?». Я сказала, что две или три недели назад, в штабе. Вы ведь не хотели, чтобы он узнал?.. – Кэрол, я должен вам два ужина. *** Кирк живёт в одном из самых высоких небоскрёбов, на верхнем этаже. Его кровать придвинута почти вплотную к окнам, которые занимают всю стену. Отсюда хорошо видно пролив и мост, рукой подать до пролетающих мимо шаттлов, и космос кажется совсем близким, особенно когда Кирк поднимается к себе на скоростном лифте и вспоминает турболифты «Энтерпрайз». Маккой живёт на третьем этаже одного из старых, относительно невысоких домов. Это его выбор, потому что он хотел быть поближе к земле и подальше от неба. У него почти всегда задёрнуты шторы, и будь его воля, он бы вовсе не пользовался лифтом, а ходил пешком. В квартире Кирка сразу понятно, что это – квартира Кирка. На полках стоят диски и несколько игрушечных звездолётов; самая распространённая посуда – кувшины, бутылки и прочая тара для напитков; в постели легко поместятся (и помещались, было дело) две-три девушки и один любвеобильный капитан; а на столике неизвестно откуда добытый проигрыватель крутит виниловые пластинки – Джиму, как и его отцу, нравятся предметы из ушедших эпох. Квартира Маккоя ничем не отличается от сотен аналогичных. Пожалуй, она даже более безлика, чем они: в ней есть только самое необходимое. И немного виски. *** В темноте кто-то с аппетитом чем-то хрустел. Яблоком. Ну конечно. И разумеется, немытым. – Пывыт, Бонс, – Кирк мотнул головой, дожевал и повторил, – привет, Боунс. – Ты. – Я. Опережая твой вопрос: несложно узнать, где ты живёшь. – Знаешь, Джим, я бы заподозрил, что ты случайно спалил мой дом, а теперь испытываешь лёгкие угрызения совести и пытаешься загладить вину. Но у меня нет дома – если не считать той гигантской консервной банки, где ты за капитана. Или повышенным вниманием к своей персоне я обязан тому, что ты всё-таки опять умудрился влипнуть в неприятности? – Боунс, мы ведь друзья. – … – Мы с тобой в последнее время и видимся-то только в госпитале, куда ты сам заставил меня ходить, но при этом каждый раз, стоит мне появиться, так хмуришься и поджимаешь губы, будто я сваливаюсь тебе на голову не вовремя, некстати и очень зря. – … – А помнишь, как весело мы жили в академии? Как ты однажды всю ночь учил билеты перед экзаменом Арчера и настолько вымотался, что заснул и почти проспал, но я по счастью забежал к нам и тебя разбудил? А как мы вместе отмечали зачисление? А как я едва не стал чемпионом курса по метанию снаряда, но тут явился ты со своими «легендарными руками» и обставил нас всех как детей? – Я просто представил на месте снаряда контрольную по тактике. Ладно, чёрт с тобой, заходи. *** Плохое решение. Это было очень плохое решение. Нельзя пускать Джима ни в свою квартиру, ни в свою жизнь – он не оставит камня на камне и даже не заметит. Да только уже поздно. – Ну? – Что «ну»? – Зачем-то ты ведь явился по мою душу. Хотелось бы узнать, зачем именно. Джим отвечает ему пристальным взглядом глаза в глаза, и нелепое сердце Маккоя пропускает удар. Он отворачивается и уходит на кухню – не потому что ему захотелось пить или есть, а потому он не в силах выдержать этот взгляд. Очередное бегство доктора Маккоя. Джим нагоняет его и крепко обхватывает за плечи. Джиму всегда легко давались тактильные контакты – он обычно запросто пожимает руки, хлопает по спине, обнимает. Возможно, поэтому он не придаёт значения более сдержанным прикосновениям: когда лишь самые кончики пальцев мимолётно задевают его кожу при обследовании, он наверняка даже не замечает этого, а Маккою кажется, будто во время этих лёгких касаний от его пальцев вверх по венам устремляются потоки сжиженного электричества. Джим не знает. Как не знает и того, какие ночные кошмары вышибают воздух из лёгких Маккоя, какие страхи и желания он запирает на замок в самых дальних углах своего сознания, каких усилий ему стоит удерживаться от порывов позвонить с единственным простым глупым вопросом: «Эй, Джим, ты как там, живой?». «Энтерпрайз» нужен начальник медицинской службы. Джиму нужно надёжное дружеское плечо рядом. И поэтому Маккой ни о чём ему не рассказывает. – Боунс, ты меня слышишь? – пальцы Джима на его плечах сжимаются крепче, он снова смотрит на Маккоя в упор, в его взгляде недоумение и беспокойство, этот взгляд пробирает насквозь, Маккой хочет разорвать зрительный контакт – но не может. – Боунс, да что с тобой творится?! Что с ним творится? Возможно, он перетрудился. Возможно, он достиг предела своей прочности. Возможно, он окончательно свихнётся, если так и будет видеть Джима раз в неделю по пять минут и молчать-молчать-молчать. Возможно, он никогда не научится чёртовому самоконтролю. Резким движением Маккой дёргает Джима на себя и ловит его губы своими. Маккой зол как никогда, он злится, потому что чувствует: не сможет отступить, не сможет отпустить, не сможет оторваться от своего лучшего друга. И он сжимает Джима так, как будто тот – спасательный круг в бушующем океане, как будто без Джима рухнет весь мир. Маккой вжимается в Джима, ощущает его пульс и жар его тела, сминает на нём одежду и мысленно заходится проклятьями. Поцелуй нежданный, неловкий, напористый. И Маккой едва не стонет, словно от боли, когда чувствует ответ на этот поцелуй. Они вместе будто выпадают из времени и пространства: нет больше ни «близко», ни «далеко», нет ни «тогда», ни «сейчас», нет ничего невозможного. Есть только Джим и его Боунс.