Рыба

- Пошла вон! – тапка полетела в сторону блестящей голодными глазами кошки. Полетела и скрылась где-то в глубине коридора, так и не задев матерно мяукнувшее животное. Пруссия покачал головой. - Слушай, по-моему, она нас оскорбила. Иван Брагинский посмотрел на него мутными глазами. - Она – позор социалистического общества. Расхититель государственной собственности. Мерзкий элемент разлагающей капиталистической системы. - Может, ты ей просто пожрать дашь? – Гилберт заржал, но тут же икнул, подавившись алкогольными парами, ударившими в нос. - Пусть охотится, - насупился Россия, одним глазом косясь на последний плавающий в мутном рассоле огурец. – Мир, труд, май, пролетарии всех стран – объединяйтесь… - он глухо забулькал, а Пруссия посмотрел на него с сомнением. При должном размере лупы в этих звуках можно было различить смех. - Да она у тебя уже три дня некормленая, - балансируя рукой в воздухе, как подбитый истребитель, Пруссия потянулся к початой бутылке водки. Три дня кошка некормленая, три дня Иван с Гилбертом занимались любимым делом – то есть, пили, вспоминали общее прошлое, ржали и плакали. Иногда последние два пункта совмещались. – Вот ты ж не понимаешь. Кошка – это животинка. Мы же в ответе за тех… этих… как их там… ну, кого приручили, - бульк-бульк-бульк. Водка долилась в заляпанные рюмки, весело перескочила края и выплеснулась на стол, на газетку, аккуратненько между обсосанными селедочными костями и подвявшими за пару суток июльской жары остатками овощей. Изображение генсека на газете сморщилось и потемнело. Иван неодобрительно покосился на перевод продукта, то бишь драгоценных капель водки, но тут же с хриплым «эхх… гуляем!» махнул рукой и цапнул рюмку. А Гилберт продолжал. - Всякую скотину надо беречь, если приручил. Вот посмотри на Запад – какой он у меня, а! – Байльшмидт заржал басом, потом опрокинул в себя стопку водки и почесал щетину. Иван сидел, положив ногу на ногу и покачивая единственной оставшейся тапкой. Он пытался найти в словах немца подвох, но мозги почему-то совершенно отказывались думать, выдавая какие-то абсолютно неподходящие делу картинки – то кошку на месте президента США, то Гилберта, воровато тянущего из пакета лук для закусона, то Людвига Крауца, почему-то запертого в клетке с надписью «скотина». Брагинский помотал головой, чтобы отогнать видения. - Ты эта… Не того! – непонятно чему вяло возмутился русский, чокнулся своей стопкой со стоящей на загаженной ошметками газетке рюмкой Байльшмидта и опрокинул водку в рот. – Я скотину берегу, - крякнув и закусив картофелиной, продолжил Иван. – Животинки, они ж чо. Они – о-хот-ни-ки, - выпучив глаза со свистящим шепотом, прозвучавшим едва ли не громче обычного голоса, он потряс пальцем перед носом Гилберта, напустив на себя солидный и проникновенный вид. – Они себе жратву обнаружат. Не то, что эти… приеб… прибыл… прибалты, – Иван поковырял в зубах ногтем, выковыривая застрявшую селедочную косточку. – Их кормить – надоть. Сами - никак, - со значением по слогам довершил Брагинский, вперившись не слишком трезвым взглядом в Байльшмидта. – Вот за что тебя, фриц, и уважаю, – Последнее слово непременно требовалось «обмыть», и русский снова потянулся к бутылке, оперативно разливая водку по стопкам. - Ловко, - так же уважительно проследил за этим процессом Пруссия. В силу пресловутой немецкой педантичности, Байльшмидт трепетно любил четкость и аккуратность во всем. Он одним махом выпил водку, выдохнул и быстро закусил последним огурцом, предварительно выловив его из банки. – А я вот тоже тебя уважаю, морда русская. Вот раньше же как – испортит мне кто-нибудь настроение, так я приду, рожу тебе набью, и вроде бы все не так плохо, - Пруссия осклабился и откинулся на спинку стула, одним глазом наблюдая за реакцией Ивана, а другим прикидывая, как бы отхватить себе побольше кусок селедки. Селедка, правда, стояла на столе уже второй день, но практически не воняла, зато была тщательно оберегаема жадным русским. Тот почему-то обиделся, когда Гилберт один съел целую рыбину. Иван скуксился. - Добрый ты, как сволочь. Я к тебе со всей душой, а ты только бы морду бить. Гилберт возмутился и с особой жестокостью раздавил пальцем подкрадывающуюся к окаменевшему хлебу муху. - Вот так вот, значит? А я вроде не с душой, да? Вспомни хотя бы как в детстве в гости заходил. Все на тебя обидятся, а я в гости – тоску разгонять! - Ну, на Чудском озере ты неплохо мне тоску разогнал, что и говорить… - Россия хихикнул, Байльшмидт бросил на него гневный взгляд. - В нос захотел? Иван принял вид ангельский и непогрешимый. - Да ну ты что, рази ж я со зла? Ты вспомнил, я тоже вспомнил. Сегодняшний день пьянки проходил под знаком тысяча двести сорок второго года. Позавчера вспоминали Вторую Мировую. Вчера – многочисленные родственные связи в правящем семействе. На четвертый день, наверное, динозаврами меряться будут. - А вообще, здорово я тебя тогда макнул, - Иван мечтательно прикрыл глаза. Пруссия окрысился, от возмущения поддернув трусы чуть ли не до ушей. - Подумаешь. Великий Я не сдается! - Конечно, не сдается, - Иван с готовностью покивал. – Тебя тогда особо никто и не спрашивал. А чего? Сам виноват – пришел в каком-то кухонном обмундировании. Да чтоб ты знал, ливонцев ваших потом наши бабы раздевали и в продовольственном обеспечении использовали! Гилберт выпучил глаза. - Ну, в шлемах похлебку варили. - Гад ты, Брагинский, - прочувствованно выдохнул немец. – И рыбу зажал, - и пока пораженный логической цепочкой Иван удивленно хлопал глазами, Гилберт спер селедку. - А семечки есть? – Байльшмидт, оперативно стрескав рыбу, искал, чем бы поживиться еще. - Ты не так спрашиваешь, - Россия принял позу корифея – указательный палец в небо, глаза прикрыты, лицо просветленное. – Надо так. Он, покачнувшись, встал со стула, за неимением карманов засунул руки за резинку семейных трусов, чуть сгорбился и выдал: - Семки есть чо? Гилберт вскинул брови. - А закурить? Не куришь? – Иван наступал, перегар и трехдневный запах пота и немытого тела тоже наступали. – Слышь, братан, мне тут пацана надо выручить, займи трешку? Я верну, ты только займи. - Ой, блять, иди на хер, - Байльшмидт отмахнулся от товарища. - Не уважаешь?! – взревел Иван и врезал Гилберту в ухо. - Ты что, сволочь, совсем сдурел, своих не узнаешь?! – немец повалился со стула, прижимая руку к покалеченному месту. - Прости, - Иван осоловело и виновато хлопал глазами. – Вошел в образ. - Придурок, - злобно шипел Байльшмидт, пытаясь встать, но путаясь в своих ногах и ножках стула. - Ну ладно тебе, я же не специально. Зато будет, что еще вспомнить, - Россия кротко улыбнулся, протягивая немцу руку и помогая подняться. - Я эти воспоминания сам знаешь, на чем вертел, - рыкнул Байльшмидт, но руку помощи все же принял, как и вертикальное положение. Встал, покачнулся и с удивленным видом от самопроизвольно вырвавшегося вопля «получи, фашист, гранату!» зарядил Брагинскому в глаз. - Это я-то? – судя по всему, на фоне изумления от эпитетов немца, даже перспектива будущего фингала умудрилась остаться незамеченной. Русский возмущенно булькнул и заплывающим с невероятной скоростью глазом воззрился на Байльшмидта. Тот икнул, но вдруг оскалился и громко заржал. - Один-один! Саечка за испуг, гыы, - крепко ухватив собутыльника за плечо, Гилберт потряс его и с нарочито деловым видом добавил. – А чо, начал сам тут разводку на базар… - После чего снова заржал, водрузился на табуретку и стал обозревать настольные окрестности на предмет «чего бы еще сожрать». О чем тут же и сообщил Ивану в устной форме. - Не превращай закуску в еду, - буркнул Брагинский и снова занял свое место на табурете, ухватывая бутыль. Выпили. - Эх, бабу бы, - Гилберт закусил, довольно рыгнул и почесал пузо, растрепав полоску волос, уходящую под резинку трусов. - Бабы нету, - Брагинский развел руками. – Слушай, а ты чего так и не женился? - А ты? – Гилберт чистил картошку от мундира. – Не предлагали, что ли? – он мерзко захихикал, а Иван содрогнулся. - Не поминай лихо, пока спит тихо, - он даже голос понизил, наклонившись к столу. - А чего так? – Гилберт тоже зашептал. – Наташка – красивая баба, хозяйственная. - Ага, хозяйственная. Всегда столовые приборы с собой, - пробормотал Иван. - Да это мелочи, - Байльшмидт развел руками. – Вон Лизка тоже вечно с кухонной утварью бегает, но ничего, я ж живой! Россия посмотрел на него с сомнением. Пруссия скис. - Ну да, не самый удачный пример. Оба загрустили. - Зато ты у меня есть! – через некоторое время выпалил Байльшмидт и крепко обнял Ивана за плечи. – Сволочь ты, конечно, зато свой, никуда не денешься. - Это вот да. В смысле – тоже, – Брагинский вдруг замялся, застенчиво улыбнулся, глядя куда-то за ухо Гилберту, и вдруг плотно обхватил немца за талию, подтаскивая ближе, почти сдвигая того с табуретки, и зашарил лапищами ниже, сминая задницу. - Э-э-э! – Ошарашился немец, инстинктивно упираясь кулаком Брагинскому в грудь. – Ты чего? Перепил, что ли? - Да ладно те, че ты, - продолжая смущенно улыбаться, урчал Иван, сгребая Байльшмидта в охапку и тиская в медвежьих объятиях. – Че ты как девочка ломаешься... Громкое сопение, удар о край стола, возня, недовольное возмущение, «а, блять, ладно, хер с тобой», громкий звон задребезжавшей посуды, шуршание сдвинутой газеты, шлепок резинки от трусов, приглушенные маты, скрип стола, сначала сбивчивый, потом – ритмичный и сильный, шумное дыхание… - Епт, бутылку держи! Уф… - раздался стук спасенного стекла по деревяшке табурета. Продолжающееся содрогание мебели, тарелка с селедкой поехала к краю стола и со звоном полетела на пол, расплескавшись по кухне недоглоданными остатками. На нее не обратили внимания. Оголодавшая кошка с мявом пронеслась к неожиданной добыче, вцепилась в рыбий хвост, и, победно тряся ляжками, потрусила к выходу в коридор. Еще один грохот сорвал пелену с затуманенного предвкушением долгожданной еды кошачьего разума – ножка стола все-таки не выдержала. Раздался сдвоенный ржач. Животина встрепенулась и задрала пушистый хвост, открывая взору всех присутствующих, если бы на нее вообще хоть кто-то смотрел в этот момент, черную точку зада. И тут же лихо метнулась прочь из кухни, пробуксовывая на поворотах и заляпывая косяки дверных проемов трофейной сельдью. Последним, что она услышала до отвлечения на еду, был звук смачного поцелуя и шипящий смех: - Сука, Брагинский, всю жопу мне порвал.